Чтение онлайн

Но тут случилось непредвиденное — с толпой произошли метаморфозы: голова колонны словно бы наткнулась на незримую преграду, и движение застопорилось. Со стороны площади послышались вельзевульи завывания сирен и голос, сипевший что-то ультимативно-устрашительное в мегафон. Обернувшись, я увидел полицейские фургоны и ощерившуюся дубинками шеренгу пеших шпиков поперек улицы. Поблескивали пешечные, лаково-черные, отполированные головы. Часть городской герильи хлынула им навстречу, подстегивая себя нестройным пением самодельной марсельезы, вероятно, рассчитывая опрокинуть врага если не силой кулаков, то силой голоса (и действительно — многим удалось преодолеть заслон и просочиться на площадь); часть отступила в переулок Эмпириков, где в мешанине дубинок и транспарантов продолжалось кровавое многоборье. Оставшиеся решили дать легавым арьергардный бой.

Оставаясь неподвижным во время вакханалии и дионисийского раздрая, вы имеете все шансы не просто получить по кумполу, но бездарно погибнуть раньше срока. Статичные предметы воспринимаются фасеточным зрением толпы как чужеродные и враждебные. Когда вы неподвижны, вы ничем не лучше кегли или мишени в тире с концентрическими окружностями на груди. На тот момент хореография сражения была такова, что всем участникам балета, желающим уцелеть, надлежало двигаться глиссадой вверх по улице.

Морок в моей башке рассеялся стремительно, как дым от петарды. Я ринулся вперед, лавируя между бегущими людьми. Получалось плохо: напористая встречная волна сносила меня назад, отбрасывала к исходной точке. Я, как Алиса, бежал со всех ног, чтобы оставаться на том же месте. Тут и рыцарь подоспел: внезапно на меня обрушились прицельные удары дубинкой — плечо, спина, предплечье, — и я упал на мостовую, рефлекторно прикрывая голову рукой, и выронил папку с рисунками. Когда я поднял голову, легавый уже мчался во весь опор товарищам на подмогу, удалецки размахивая дубинкой, как клюшкой для игры в поло. Папка сгинула в клубах пляшущей пыли. То место, куда она предположительно упала, сейчас исступленно вытаптывали шпики и пикетчики.

Спину ломило, рука горела, словно ее окунули в кипяток; правая часть тела была тугим узлом пульсирующей, жгучей боли. Я отполз на тротуар, спасаясь от кентавров: там тоже избивали, но, по крайней мере, не топтали конскими копытами. Неподалеку вибрировал, грозя обрушиться, продуктовый навес, с ящиками на деревянных козлах и нетронутыми пирамидками яблок и прочих приусадебных даров. Лавочник, в отличие от меня, так и не вышел из столбняка: я видел его неподвижную кряжистую фигуру у фонарного столба, и если б не счастливая планида, не знаю, что осталось бы от этого бородатого гиперборейца, кроме раздавленных ананасных листьев.

Покамест я обдумывал дальнейшие действия, улица превратилась в кровавое ристалище: легавые нещадно лупцевали демонстрантов, а те выдергивали врагов из седел, затягивая в общую свалку; освобожденные от всадников животные беспомощно метались в толпе, оглашая окрестности инфернальным ржанием. Иногда казалось, будто и шпики, и пикетчики вместе спасаются от кого-то третьего, панически бегут по головам друг друга от некой неумолимой, роковой, все подминающей под себя силы. Ветхий навес и ящики стонали и содрогались от спорадически накатывающих ударных волн. Гугнивый гном в погонах стращал толпу в свой мегафон. Время от времени мимо меня опрометью пробегали фараоны, конвоирующие фронду к фургонам; фургоны плотоядно лязгали дверцами и отъезжали, проделывая цугом тур по площади. Участники сечи были объяты коллективным ликующим безумием, будто язычники во время ритуального камлания, и если бы кто-нибудь сейчас предпринял попытку остановить кровопролитие, его бы со сладострастным зверством разодрали на куски. Капризный бог резни требовал жертвоприношений.

Вниз по улице легавые волокли за лямки комбинезона избитого рабочего с закопченным лицом. Вскарабкавшийся на фонарный столб студент отбрыкивался от шпика с дубинкой. Горстка оборванных робеспьеров добралась-таки до утлой лавки, в данный момент представлявшей собой бесценный склад боеприпасов, и принялась проворно потрошить ящики, отстреливаясь снедью от полиции. Та, в свою очередь, открыла заградительный огонь булыжниками. Я встал и попытался помочь фронде, но вскоре был выведен из строя ударами дубинки.

Осатанелый гул толпы сделался обволакивающим, картинка поплыла, зато размытая реальность казалась более терпимой. Я сел и привалился к ящику спиной. В какой-то момент из человеческой мясорубки ко мне протянулись две просящие руки, за которые я не раздумывая ухватился и потянул на себя. Из этого, однако, ничего не вышло: руки исчезли там же, откуда появились, а меня цапнули за щиколотку и с силой дернули, точно хотели оторвать ногу. Это привело меня в чувство. Я ожесточенно чертил ногами по мостовой, извивался, лягался, цеплялся за булыжники и ветошь, раздирая пальцы в кровь. В разгар этой отчаянной руко- и ногопашной со стороны переулка Эмпириков градом посыпались булыжники и бутылки с коктейлем Молотова, щедро выплескивая огненный напиток на мостовую. В суматохе я успел заметить юнца, которого волокли к «салатнице» за руки и ноги, а он висел вниз головой, как гимнаст на брусьях.

Взмыленный дивизион легавых — помятых, пеших и насильно спешенных, — организованно прихрамывая, отступил на площадь и окопался за служебным гиробусом — ржавой поместительной посудиной, рассчитанной на целый взвод вооруженных до зубов головорезов. Бесхозная лошадь неопределенной масти, до того тощая, что страшно было на нее смотреть, и, судя по восхитительному безразличию к происходящему, глухая или безумная, паслась на террасе кафе, пощипывая стриженую живую изгородь. Потом эта заблудшая душа с тою же безыскусностью пристроилась к развороченному прилавку с моей стороны, видимо, пленившись наливными яблочками. Поначалу я обрадовался чудесному избавлению, которое само прицокало ко мне под навес; потом, по зрелом размышлении, понял, что тощий одер, пожалуй, издохнет раньше, чем я успею взгромоздиться в седло. Хотя, к примеру, сгерновский Йорик на моем месте долго не раздумывал бы.

Пока я предавался мрачным размышлениям, а кляча уписывала яблоки, произошла смена декораций: очередной набитый бунтарями и фараонами фургон грузно сдал назад; на площадь с помпой въехала пожарная машина и высадила десант огнеупорных рослых молодцов, которые принялись расторопно раскручивать толстый рукав и приспосабливать его к гидранту, чтоб потушить распоясавшееся пламя мятежа. Машина с выдвинутой вперед пожарной лестницей напоминала баллисту, вокруг которой суетятся римские легионеры в шлемах с бронзовыми гребнями. Забастовщикам в угаре битвы, вероятно, было плевать на воду и медные трубы. Приблудный Росинант куда-то ускакал, впопыхах рассыпав фрукты. Я тоже поднялся на ноги и предпринял марш-бросок к двери в лавку. Как оказалось, напрасный, поскольку дверь была заперта, а на заполошный стук никто не отозвался.

Улица изменилась до неузнаваемости — от прежнего буколического благолепия не осталось и следа. Булыжная мостовая была наполовину перерыта — вспахана и засеяна обломками прежней комфортабельной и сытой жизни. После обильного полива, быть может, что-нибудь новое взойдет и заколосится на радость пожарным. Повсюду виднелись стигматы бунта: разбитые витрины, руины на террасах, баррикады из подручных средств, разъятые куски ограды, осколки битого стекла, влипшие в ожоги луж, скелеты транспарантов и прочий революционный бурелом. Пикетчики отступали к переулку Эмпириков. Я с трудом узнал героического лавочника, полулежавшего под фонарем в расслабленной позе старого сапога. Его лицо и борода были испачканы кровью, глаза дико выпучены под кустистыми бровями, что придавало ему сходство уже не с викингом, но с лубочным царем-сатрапом, вдоволь насосавшимся народной кровушки. Одной рукой он держался за голову, второй продолжал воинственно сжимать, как рукоять клинка, огрызок ананаса, изрядно изуродованного во время драки, — судя по виду, обглоданного гигантской плодожоркой; где сейчас эта будущая бабочка, лучше было не думать.

Оттащить окровавленного увальня на тротуар оказалось нелегкой задачей: мало того что он весил целую тонну, он еще и упирался, бодался кудлатой головой и норовил стукнуть меня своим липким обглоданным плодом, очевидно, приняв меня за ту самую плодожорку, вернувшуюся, чтобы довершить начатое. Прислонив беспокойного викинга к витрине — он тотчас обмяк и сполз на мостовую, но ананас из рук не выпустил, — я отчаянно забарабанил в дверь. На этот раз — о чудо! — в одном из боковых окон едва заметно дернулась занавеска. Через некоторое время дверь бесшумно распахнулась, но не успел я обрадоваться, как из душноватой полутьмы материализовалась двустволка и недвусмысленно уткнулась мне в лицо.

— Прочь, каналья, или стреляю! — леденящим тоном пригрозило ружье, таращась на меня двумя черными дулами.

Я с неожиданным для самого себя проворством нырнул за лавочником, который определенно находился с двустволкой в близких отношениях — или, по крайней мере, был ей небезразличен, — и попытался подтянуть этот увесистый брыкливый куль к порогу. Ружье высунулось еще на пару дюймов, заинтригованное моей возней. В глубине лавки забрезжило и стало оформляться весьма габаритное продолжение ружейного ствола, пока на пороге наконец не выросла дородная матрона в откровенном дезабилье и с грозной гусарской растительностью над губой. Гиппопотам в душераздирающих кружавчиках. Мы совместными усилиями втащили раненого Ромео внутрь, причем тучная Джульетта умудрялась держать меня на мушке и чудом не выпадать из рискованного для ее комплекции декольте.