Чтение онлайн

Алина сидела, свесив ноги, на корме и насвистывала какую-то простенькую бесхитростную мелодию. По трапу поднялся Вирский и молча сел рядом. Алина продолжала насвистывать, и пока она свистела, сгущались сумерки. Проклевывались первые робкие фонари, вспыхивали квадраты окон, зигзаги вывесок, и Старый мост проступил ободками огней по арочным изгибам. Мелодия медленно выдыхалась, а когда иссякла, стал слышен плеск воды о борта баржи и копошение каких-то водоплавающих. По набережной с надрывом, обдирая барабанные перепонки, пронесся мотоцикл и редуцировал в приглушенный рокот. Прошла старушка с таксой, всем существом выражавшей дли-и-и-н-н-ное удивление. Угрюмец в макинтоше прогуливал на длинном поводке свою хандру без намордника.

— Что это за мелодия? — спросил Вирский.

Алина повернула голову и долго, словно бы не узнавая, на него смотрела.

— Старая моряцкая песня, — сказала наконец она. — Дед часто насвистывал.

Вирский появился в «Аталанте» раньше обычного и просидел за стойкой около часа, мрачно отражаясь в зеркалах, пока еще пустынных и необитаемых.

— Поссорились? — весело поинтересовался Фикса и, не получив ответа, исчез на кухне.

Когда в дверях выросла Алина, он продолжал сидеть, глядя прямо перед собой тусклым, отсутствующим взглядом. Она постояла на пороге, гипнотизируя его бесчувственную спину, подкралась ближе и снова замерла; затем в глазах ее появилось выражение шкодливого дьяволенка; помедлив, она приблизилась вплотную и быстро поцеловала его в затылок. Он резко обернулся и встал со стула.

Некоторое время они смотрели друг на друга с оценивающей сосредоточенностью.

— Прости, не смогла сдержаться, — нарушила молчание Алина. — Захотелось поцеловать тебя в затылок.

— Чего еще тебе хотелось?

— Еще? Поцеловать тебя в губы, — ответила она с серьезным видом. — Но уже расхотелось. Ладно, не буду нарушать твою байроническую кручину.

— Дай руку.

— Зачем? — попятилась она, пряча руки за спину.

— Просто дай.

Алина помедлила и неохотно протянула руку. Вирский долго разглядывал и гладил ее ладонь, точно хотел оттереть загадочные потускневшие письмена на коже.

— Знаешь, как называется эта точка в центре ладони? — Он вскинул на нее глаза. Алина настороженно молчала. — Это точка отчаяния.

Она медленно высвободила руку, перехватила на лету его запястье, поднесла кисть к губам, перевернула и поцеловала ладонь.

Улицы оживали в пять, вместе с открытием абсентных. Поток отполированных дождем зонтов завинчивался в водовороты возле гиробусных остановок и станций метро. Брусчатка отражала зыбкие, растушеванные тени прохожих. Деревья оголенными каркасами ветвей впадали в небо. В сумерках просыпались фонари — сгустки тумана — и, не разрывая дымовой завесы, источали млечный дым, бледнея с приближением утра, прогорая полностью, до бледного белесого глазка. Ночь напролет длилась агония неона: ритмично вспыхивали отблески реклам, стрелки, обольстительно переливаясь, указывали путь в кабак, бордель, казино, сулили услады самые райские, утоление жажды самой неистовой, страстей столь необузданных, на какие только осмелится ваше воображение и хватит наличных средств.

В текучем мире прирученного неона все было фантастично. На улицы стекались участники ночной мистерии: помятые гуляки, наркоторговцы, малолетние преступники и питомцы сиротских приютов, закаленные в горниле пенитенциарной системы, гетеры, натасканные сутенерами на клиентов и готовые деморализовать противника дешевыми прелестями, потрошители кошельков и виртуозы облапошивания, околпачивания и выколачивания денег из обывателя. Вывески, как паучьи гнезда, висели над дорогой, и где-то рядом обретался членистоногий гурман, готовый высосать из жертвы нажористый раствор. Изо всех щелей таращились существа с корундовыми глазами.

На улицах ночного города развертывалась сказка, где кривда правду борет.

— Потом пришла Алина с разбитой камерой, — частил Фикса, словно боясь недосказать забавный анекдот. — Вирский стал допытываться, та заартачилась. Ну и началось. — Он страдальчески закатил глаза. — Ушли они вместе.

— Когда? — спросил Леман.

— Пару часов назад.

С канала донеслись сиплые свистки буксира.

— Почему бы тебе ради разнообразия не посмотреть на меня, а не сквозь или в сторону? — Вирский требовательно повернул Алину к себе лицом.

Та прислонилась спиной к стене и прикурила, чиркнув зажигалкой.

— Выплюнь эту блядскую сигарету.

— Мне нравится моя блядская сигарета, — Алина затянулась и выдохнула дым, глядя себе под ноги.

— Стоит на секунду отвернуться — и город лежит в руинах.

— Вот и держись от меня подальше.

— Может, мне нанести визит вежливости твоему отцу?

— Он-то тут при чем?

— Ты его тайком фотографируешь. Это ведь он был на тех снимках. Он совсем тобой не интересуется?

— А почему он должен мной интересоваться? У него своя жизнь, он мне ничего не должен. Я сама о себе позабочусь.

— Хорош папаша, нечего сказать.

— Тот факт, что он не любит дочь, еще не делает его плохим человеком. Он не обязан меня любить. Вблизи я его видела всего несколько раз, и он не выражал желания продлить знакомство.

— Какая невъебенная красота поступка.

— Забудь. Я сама разберусь с отцом и со всем остальным. Не вмешивайся.

— Не вмешивается пусть твой папаша.

Алина отстранилась:

— И правильно делает. Я отдаю энергию, больше я ничем не интересна.

— Возьми мою энергию. Выпей всю мою кровь. — Он посмотрел на нее с какой-то обреченной тоской: — Я бы любил тебя, если бы ты мне это только позволила.

— Поздно меня любить. Мне это больше не нужно.

Птицы были на месте и терпеливо выжидали.

Я сел в оконной нише с блокнотом и углем и рисовал, пока у меня перед глазами не поплыли круги и не отяжелел затылок. Птицы больше не казались мне отвратительными. Страха перед ними я не испытывал. В них не было жестокости — только спокойная уверенность и хладнокровие. Добровольное заточение во внутреннем дворике не приносило им ни радости, ни удовлетворения. Они просто делали свою работу. Я с ними примирился.

Алина наотрез отказалась фотографироваться для театральной афиши. Крюгерша изрыгала пламя и сыпала угрозами. Мальстрём был слишком поглощен драматургическими трудностями, чтоб отвлекаться на административные, и на внешние раздражители не реагировал. Огнедышащая Нора натравила на дрянь администрацию, но их хоровые увещевания не произвели на дрянь должного впечатления. Ассистентка продолжала напористое наступление, но коллективные крики ни к чему не привели, и на афише появились только Жан с Кристиной. Нора утешилась упоминанием собственного имени рядом с режиссерским.