Чтение онлайн

— Ты был его помощником?

— Его другом, — хозяин вздохнул. — Он доверял мне… Я просил Шляпу остаться, но он всё равно ушёл на третий год Великой войны. Вместе с пареньком по имени Миртис. Ох, давно это было. Ты разбередил мне душу, менестрель.

— Неужели? А где твоё зеркало, господин волшебник?

— Я хотела задать тот же вопрос, — добавила Уна.

Они с хозяином уставились друг на друга — долго и тяжело, будто соперники в бою. Шун-Ди считал удары собственного сердца; капли всё стучали по крыше и ставням — уже реже; игральные кости отскакивали от стола в углу, а Лис смотрел на огонь в очаге, не моргая, и пламя плясало в его зрачках.

И бородатый мужчина отвёл взгляд — будто хрупкая девушка сломила его, не шевельнув даже пальцем.

— В личных вещах. Мы под властью Альсунга. Все скрывают зеркала… Разве Вы, госпожа, говорите вслух о своём Даре?

— Это одно из неудобств, с которыми мы хотим покончить, — полушёпотом сообщил Лис, запуская руку в мешок за спиной. Он достал чехол с лирой, и Шун-Ди снова засмотрелся на то, как уютно и правильно тот лежит в его тонких руках. — И мне нужно то, что оставил тебе Шляпа. Помоги нам, садур.

— Что именно? Он много всего оставил.

— То, что относится к морю и кораблям, — Лис расстегнул чехол, и показался светло-коричневый, по-лебединому изящный бок лиры. — А ещё — к вызову русалок. Золото боуги, я полагаю.

Боуги? Боуги — в Ти'арге?!

Боль в затылке усилилась, прокладывая путь в макушку и шею.

— Да уж, полезная штука… По собственному опыту знаю, — не то печально, не то гордо отметил кто-то за спиной Шун-Ди. Тот вскочил, едва не доломав скрипучий стул. Уна тоже медленно поднялась; разговоры за столами стихли.

Перед ними стоял невысокий человек — пониже Шун-Ди; моложавый, но с морщинками в углах тёмных глаз и с грустными складками у рта. Что-то несообразное, кривоватое было в его чертах; на скулах бледнели следы от пятен, смутно напоминающих веснушки. Зато плащ и бархатную куртку украшала роскошная вышивка золотой нитью, а на шее покачивалась толстая — тоже золотая — цепь с медальоном.

Он так бесстрашен, что в дороге напоказ носит золото?

Раздался скрип стульев, и четверо воинов, бросив игру и выпивку, вальяжно обступили незнакомца. Они замерли, ожидая приказаний; один, со шрамом на лбу, поигрывал изогнутым кинжалом. Шун-Ди нервно сглотнул слюну. Его люди — что ж, это объясняет любое бесстрашие…

— Что-нибудь не так, милорд? — елейно пропел хозяин, сразу очутившись между их столом и человеком в плаще. — Вас не устроило обслуживание? Одно Ваше слово — и любой из слуг будет наказан за нерасторопность…

— Всё в порядке, спасибо, — человек любезно улыбнулся. — Я увидел знакомую, которую искал, вот и всё. Добрый вечер, леди Уна.

И он поклонился даме — глубоко, с прижатой к груди рукой, как…

Как принято при дворе в Дорелии.

— Добрый вечер, лорд Ривэн, — хрипло сказала Уна. Шун-Ди, пожалуй, ни разу не видел её такой — радостной и виноватой одновременно.

— Ты зачастил ко мне, господин наместник.

Наместник Велдакир отдёрнул руку от двери, будто обжегшись. Он до сих пор не привык к тому, что Тэска любого определяет по звуку шагов. Интересно, слышит ли оборотень, как он скрипит пером в своём кабинете, перебирает флаконы в приёмной или шепчется со змеями в лаборатории?

Или как ворочается ночами, стискивая зубы от боли в боку?…

Впрочем, помимо уровня шума, Двуликому не на что жаловаться. Не всех послов и не всех знатных гостей (которых с годами наместник принимал всё реже) размещали в резиденции с такими удобством и роскошью.

Стены в этом крыле резиденции покрывали деревянные панели с тонкой резьбой — подарок короля Хавальда. Ничего удивительного: альсунгские мастера славятся резьбой по дереву, и Ледяной Чертог — жемчужина их трудов. Оказываясь там, наместник всякий раз поражался лестницам и залам, аркам и перекрытиям из кедра, ясеня или смолистой, пахучей сосны. Весьма полезно для здоровья (может, поэтому альсунгцы в среднем куда крепче южан?), но Велдакиру это не слишком нравилось: он уютнее чувствовал себя среди городских камней.

В нескольких шагах от наместника, на стене напротив, висела картина кезоррианского художника — схватка круторогих оленей. Сбоку от рамы, конечно, складками свисало бело-голубое знамя Альсунга с серебристым драконом — в резиденции такие были повсюду; куда же без вечного соседства искусства и политики… Судя по густоте чащи, вдохновлялся художник лесами Ти'арга, Дорелии или, в крайнем случае, холмистого Феорна. В молодости наместнику довелось повидать кипарисовые и оливковые рощи Кезорре; правда, он не был на севере этой страны, в верховьях Красной реки, но сомневался, что и там можно найти столь густые, тенистые заросли. Олени стояли на фоне моря зелёных мазков, упираясь в мох копытами на точёных ногах и угрожающе склонив головы. Их рога плотно переплелись. Художнику удалось передать и давление изящных черепов друг на друга, и напряжённые в борьбе мышцы животных: казалось, от рогов скоро посыплются искры.

Есть нечто кровожадное в том, что рядом с такой картиной поселился оборотень. Снежный барс. Всего раз Тэска принимал при наместнике звериный облик — но этого хватит надолго, очень надолго. Велдакир сникал и слабел, вспоминая густой мех в чёрных пятнах, и клыки, и тяжёлую мягкую поступь.

И глаза.

Приказать перевесить картину?…

Наместник потёр костяшкой пальца занывший лоб. Почему он так долго стоит здесь, в коридоре, и боится войти — кстати, не впервые? Почему тянет время?

Наверное, потому, что в комнате за дверью — сгусток темноты, холодного дикого колдовства. Не пациент и не тот, кого следует с умом использовать.

Совсем наоборот. Тот, от чьего присутствия каждая жилка вытягивается струной, а древнее человечье чутьё подсказывает: бежать. Нестись прочь, подворачивая ноги, перескакивая через препятствия, до надсадного колотья в сердце. Бежать, чего бы это ни стоило, так быстро, как только сумеешь. Ибо угроза — страшнее и больше, чем враги-люди, король Хавальд или старая хворь внутри.

Страшнее и больше смерти. Смерть естественна; наместник насмотрелся на неё в разных видах. Закончив Академию, он лечил больных, которые метались в жару; кожу которых покрывали язвы и гноящиеся болячки; сердца которых временами слабели, отказываясь стучать. Готовил травяные настойки, зелья и мази для старух с рассыпающимися костями, и для слепнущих стариков, и для девушек с нарушенным лунным циклом, и для кашляющих кровью портовых грузчиков из Хаэдрана. Потом он работал с королём Тоальвом, перечень болезней которого (без учёта обездвиженных ног) не умещался на одном листе бумаги. Потом, в сражениях Великой войны, зашил и обработал сотни ран — и сам не знал, сколько раз накладывал шины на сломанные руки и ноги, вправлял вывихи, исцелял ожоги от кипящего масла, подожжённых стрел и заклятий магов…