Чтение онлайн

– Да, - коротко ответил Бирман.

– Откуда ты его взял-то, Толя?
– спросил Григорович.

Бирман только рукой махнул.

– Может он что-то?
– не унимался Григорович.

– Да пес его знает, - с досадой в голосе ответил директор преуспевающего предприятия.

– Ну-ну, - усмехнулся лидер "Нарцисса".
– Ты его хоть прослушивал?

– Ну так, - неопределенно ответил Бирман. И, вдруг, озлился.

– Отстань ты, Христа ради.

"Ладно, - подумал Григорович.
– У него и так проблем по горло. Хорошо, что я не администратор. Вот уж, собачья работа".

Вежливый хохоток, прокатившийся по зрительному залу поставил точку в выступлении одесских юмористов. Григорович знал всю их программу наизусть. Этот, последний хохоток обычно сопровождал анекдот номер сто сорок девять так сами юмористы говорили о "сетке" своих реприз.

Обычно сразу после этого хохотка на сцену выходил Григорович с гитарой, брал несколько аккордов, глушил струны левой рукой - тут зал начинал неистово реветь - Григорович выдерживал паузу, застыв на сцене памятником самому себе, после этого из-за кулис медленно и важно выходили Зайцев, Арнольд и Кушнер, занимали боевые позиции и "Нарцисс" обрушивался на провинциальную публику всей мощью видавших виды усилителей и яростью перманентного похмельного синдрома.

Привычный ход концерта в этот раз был нарушен и Григорович чувствовал легкую досаду. Выходить на сцену после юмористов было хорошо, приятно и выигрышно - зал был уже достаточно разогрет, расслаблен разухабистым, на грани фола юмором одесситов и вполне готов к жесткой, фронтальной музыке "Нарцисса". А теперь, отчего-то, Бирман вставил между юмористами и Григоровичем никому неизвестного парня с гитарой.

Юмористы и конферансье столкнулись за кулисами. Конферансье, Пал Палыч Луговой, шестидесятилетний, с большим сценическим опытом господин, честно отрабатывал свой гонорар. При всей своей лютой ненависти к вокально-инструментальным ансамблям он всегда представлял их с улыбкой, которая казалась искренней даже самым резонерски настроенным зрителям, делал приветливые жесты, шутил, острил и поблескивал глазами. Иной раз, даже румянец выступал на бледном, испитом лице Пал Палыча - так он старался.

Григорович почувствовал недоброе. Такие высокие профессионалы, как одесситы и Пал Палыч просто не могли столкнуться за кулисами, тем самым нарушив ритмичный ход концерта - пусть, на несколько секунд, но, все-таки... Дело, явно пошло наперекосяк.

– Козлы, - отчетливо произнес Пал Палыч после того, как Марк, юморист ростом повыше наступил на его идеально отполированный ботинок.

– А пошел ты, - устало процедил Марк, дрожащей рукой расстегивая ворот демократичной, клетчатой рубашки.

– Сам пошел, - злобно бросил Пал Палыч и, мгновенно преобразившись, засияв своей привычной улыбкой вышел на сцену.

– У нас в гостях... Подарить вам свои песни... Солнечный Новороссийск... Василий Леков... поприветвтуем...

Григорович слушал вполуха. Василий Леков - тот самый парнишка, который в поезде точил слезу над солянкой стоял рядом с ним. В руках у парнишки была гитара - обшарпанная, советского производства, на таких Григорович не играл уже года три - западло преуспевающему музыканту играть на дешевом инструменте производства фабрики Луначарского.

Парень был бледен впрозелень.

"Как бы в обморок не хлопнулся на сцене", - подумал Григорович.
– Ишь, нервный какой."

– Пошел, - прошипел Бирман и парень, ссутулясь, едва ли не волоча за собой гитару поплелся на авансцену к микрофонной стойке.

"Завалит сейчас концерт, - подумал Григорович.
– Сразу видно - никакого профессионализма.".

Парнишка застыл перед микрофоном. Ссутулился еще больше. Зал молчал.

"Ну, покажи себя", - подумал Григорович и тут парень на сцене встрепенулся, поднял голову, взглянул в зал, неожиданно став выше ростом то ли сутулится перестал, то ли на цыпочки приподнялся - Григорович не видел из-за кулис.

– "Атташе", - сказал парень в микрофон.

Атташе из папье-маше

Шеф отдела потрошения издохших мышей

Обещал нам по свершении решений рай в шалаше

Атташе из папье-маше

Пусть зашившись в прошеньях изошел-замшел

Все ж муштрует шумом пизженных маршей наш ашрам алкашей

Атташе из папье-маше...

Много выше д'Артаньяна для своих Планше

Знает ушу и внушением шлет в туше

Атташе из папье-маше...

Не пропустит и шепота мимо ушей

Держит наши тощие шеи на карандаше

Атташе из папье-маше

Ты обещал защищать нас от крушений по навешиванию на уши лапши

И не слышать на своем возвышении

Как шурша съезжают наши крыши по анаше

Атташе из папье-маше

Не сидел в траншее во вшах и парше

Откуда же засохшая кровь на его палаше

Атташе из папье-маше

Вечно перемешивает штампы с клише

И никто не решит, что таится в душе

Зал молчал. Каменно молчал. Железобетонно.

Странного парня с гитарой, наоборот, молчание зрителей раззадорило.

– "Праздные боги", - нараспев крикнул он в микрофон и отчего-то рассмеялся. Странный был этот смех, нехороший какой-то.
– Инструментальная композиция.

"Блин, что он несет? Какая на хрен композиция?

Григорович покосился на Бирмана.

Как не странно, администратор мероприятия сиял как начищенный пятак. На миг торжествующе глянул на Григоровича и снова, отвернувшись, стал жадно смотреть на сцену..

"Чудны дела твои, Господи, - подумал Григорович.

Леков начал играть. Ядрен батон, ну и техника. Искусственные флажолеты, несколько мелодий, сливающихся в одну. Где же он учился? У кого?!

Каллоподия, церковный византийский распев, доводилось как-то слышать. Ага, а это... это он у "Битлов" попер, но переиначил... Опаньки! Сантана.. Ну-ну...

Теперь парень приплясывал возле микрофонной стойки, тряся гитарой и заставляя микрофон выть.

Неистовый набор звуков, который Леков чудесным образом исхитрялся высекать из дешевой гитары начал разреживаться, стихать, пока не вылилась из него одна-единственная мелодия - "Боже царя храни" из оперы "Иван Сусанин". Той самой. Которую композитор назвал "Жизнь за царя", а большевики переименовали.

Не доведя мелодию до конца, шизовый парень вдруг оборвал исполнение и неуклюже поклонился залу.

Что навсегда запомнится Григоровичу - это взгляд Бирмана. Странным он был, этот взгляд. Казалось, жил отдельно от покрасневшего потного лица, от рта с отвисшей челюстью, от мясистого, в лиловых прожилках носа. От всей мешковатой фигуры администратора, от его одышки, от вечного приторного запаха дорогого, но одновременно какого-то очень уж раздражающе-назойливого запаха одеколона.

– Дрозды, - устало сказал Леков.