Чтение онлайн

Из-за охарактеризованной выше взаимообусловленности выделенных понятийных элементов невозможно определить некие первичные общности или элементарные пропозиции. Эту фундаментальную понятийную взаимообусловленность можно охарактеризовать при посредстве шопенгауэровского описания эпистемологической основы суждения пространственных положений вещей: «Alle m"oglichen relativen R"aume sind Figuren, weil sie begrenzt sind, und alle diese Figuren haben wegen der gemeinschaftlichen Grenzen ihren Seinsgrund eine in der andern. Die series rationum essendi [Reihe der Gr"unde des Seins] im Raum geht also wie die series rationum fiendi [ins unendliche], und zwar nicht nur wie jene nach einer, sondern nach allen Richtungen» [29] (пер. с нем.: «Все возможные относительные пространства суть фигуры, ибо они ограничены, а все эти фигуры имеют из-за общности границ свое основание бытия одна в другой. Series rationum essendi в пространстве, как и series rationum fiendi, идут in infinitum, и не только, как последняя, в одном направлении, но по всем направлениям»). При попытке их выделения мы сталкиваемся с нераздельной целостностью понятийной парадигмы языка, который подобно паутине или поверхности воды претерпевает изменения по всей своей мимолетной структуре подобно знакам, писанным вилами по воде. Все наши понятия, видоизменяясь, неуловимо простираются по всей языковой системе. Иными словами, речь идет не о какой-либо определенной первичности с отчетливыми понятийными контурами, а о динамичной паутинообразной структуре в неустанном движении. В этой связи на ум приходит вопрос, сформулированный Ницше: «Alle Wahrheit ist einfach. – Ist das nicht zwiefach eine L"uge?» [30] (пер. с нем.: «Всякая истина проста. – Разве это не двойная ложь?»).

Выделение первичности подразумевает наличие вертикальной структуры, претерпевающей лишь иерархические изменения, что можно сравнить с ростом по карьерной лестнице, когда одна должность сменяется другой с более сложными структурными чертами, объемлющими предыдущие в рамках новой должности. Но в данном случае картина больше похожа на научно-эволюционное дерево живых организмов, переходящих в новые формы, которые в своей беспрерывной текучести являются предметами для условного определения биологии, пользующейся родовыми понятиями для размежевания рас, видов, семейств, отрядов, классов, типов, царств и доменов. Аналогичная задача научной классификации проводится лингвистами при определении диалектов, языков, языковых подгрупп и групп, ветвей и семей. Точного начала и конца здесь нет. В эпистемологическом смысле все подобные словесные концепции остаются неопределенными инструментальными выражениями. Несмотря на это, мы все-таки можем обмениваться знанием в форме определенных понятий. Создается впечатление, что мы говорим об одном и том же и что на уровне коммуникации достигается согласие. Спрашивается в связи с этим, как нам вообще удается совершать понятийное отождествление?

До тех пор, пока не осуществлено понятийное выделение, картину мира можно было бы описать следующими словами Николая Кузанского: «Quia igitur maximum absolute est omnia absolute actu, quae esse possunt, taliter absque quacumque oppositione, ut in maximo minimum coincidat, tunc super omnem affirmationem est pariter et negationem. Et omne id, quod concipitur esse, non magis est quam non est; et omne id, quod concipitur non esse, non magis non est quam est. Sed ita est hoc, quod est omnia, et ita omnia, quod est nullum; et ita maxime hoc, quod est minime ipsum» [31] (пер. с лат.: «Так как абсолютный максимум непременно содержит действительно все вещи, какие только могут быть вне какой бы то ни было противоположности, то минимум совпадает с максимумом; равным образом максимум находится и над всяким утверждением, и над всяким отрицанием. Всё то, что мыслится несуществующим, есть и не есть в одинаковой степени. Но тогда всякий отдельный предмет оказывается бытием всех соединенных вместе вещей, и все собранные воедино вещи оказываются ничем, и то, что есть в максимуме, существует одновременно и в минимуме»).

Понятийное соединение «пата» («имя») и «rupa» («форма») в индийской религиозно-философской традиции может оказаться выражением случайного образования пар из двух мыслительных категорий без прямой логической связи, но именно своим названием предмет оформляется как таковой в общественной среде после того, как предмет выделился как отдельное понятие. Интересно себе представить мир человека, который всю жизнь жил совершенно обособленно от других людей и их произведений культуры в широком смысле, без доступа к общему выделенному миру и, соответственно, не был приобщен к языку, который «[…] ist die allumfassende Vorausgelegtheit der Welt» [32] (пер. с нем.: «[…] есть всеохватывающая предистолкованность мира»). Такому человеку пришлось бы самому совершать всё понятийное выделение и для себя конституировать весь мир с нуля. Лишь у такого человека результат интерпретации уже интерпретированного другими людьми не является понятийным миром, как у всех коммуницирующих людей, приобщенных к некому социуму, у которых «Die Welt des Daseins ist Mitwelt. Das In-sein ist Mitsein mit Anderen. Das innerwelt-lische Ansichsein dieser ist Mitdasein» [33] (пер. с нем.: «Мир присутствия есть совместный-мир. Бытие в мире есть со-бытие с другими. Внутримирное по-себе-бытие есть соприсутствие») и у которых «Auch das Alleinsein des Daseins ist Mitsein in der Welt» [34] (пер. с нем.: «Одиночество присутствия есть тоже событие в мире»). Его понятийный мир стал бы лишь интерпретацией собственных интерпретаций в результате создания понятий на основе понятийных элементов, им самим выделенных.

Само понятие как таковое – попытка останавливать движение бытия, но лишь с помощью этого же движения понятие может образовываться. Русское «понятие», немецкие «Auffassung», «Begriff», английское «conception», французское «comprehension», итальянское «comprensione» и аналогичные индоевропейские варианты со своими соответствующими глагольными ипостасями: «понимать», «auffassen», «begreifen», «conceive», «comprendre», «comprendere» и т. д. – являются окостеневшими эпистемологическими свидетелями этого стремления в самом языке.

Самим хватанием необъятного невыделенного целого мы пытаемся, таким образом, схватить, т. е. понять. Следует в связи с этим обратить внимание на то, что слово «понятие» является однокоренным со словами «понятое», «понятно». Понятие – то, что можно понять на фоне всего остального.

Понятие – обозначенное выделение, подобное рисунку на поверхности воды, который мы пытаемся зафиксировать с помощью его же отражений. Каждый раз, когда мы пользуемся понятием, мы отражаем предмет его отражения новым отражением, что вновь наводит мысль на то, как количество отражений предмета, находящего между зеркалами, вырастает вплоть до бесконечности. Положение ведет мысль к размышлению Платона о недоступности словесного отображения идей: «Можно ли выразить правильно то, что всегда уходит, выразить, во-первых, что это – то же, во-вторых, что это – таково? Или необходимо, что тогда как мы говорим, оно тотчас становится уже иным, ускользает и не остается тем же? […] Каким же образом могло бы быть чем-нибудь то, что никогда не то же? Ведь если бы оно было то же, то в это самое время, очевидно, не изменялось бы. А что всегда одинаково и тождественно, то как могло бы изменяться или проходить в движение, не выступая из своей идеи? […] Да оно не было бы никем и познано, ибо только что приступил бы ты с намерением познать его, оно сделалось бы иным и чуждым, а потому не было бы еще узнано, каково оно действительно и в каком состоянии находится. Ведь никакое знание не познает, познавая никак не существующее» [35] .

Но именно нашими попытками удерживать понятие мы удаляемся от его изначального предмета. В этом заключается парадокс рационалистического стремления к окончательности понятийных структур: «Gibt es ein unmittelbares Anschauen von Dingen, die Gliederung der Wirklichkeit nach «Dingen» und «Eigenschaften» selbst erst das Resultat einer Vermittlung, die nur darum nicht zu durchschauen pflegen, weil wir sie st"andig vollziehen und weil wir in ihrem Vollzug aufgehen?» [36] (пер. с нем.: «Существует ли непосредственное созерцание вещей, или же знание вещей, расчленение действительности на «вещи» и «свойства», само является результатом опосредования, которое лишь потому не улавливается нами, что мы постоянно к нему прибегаем и в нем пребываем?»).

В процессе коммуникации мы все больше удаляемся от источника понятийных элементов образуемых предметов для коммуникативности, чтобы взамен приобщиться к некоему словесному консенсусу понятийной структуры вседоступности, во всё большей степени абстрагированной от прежних конфигураций своих понятийных элементов. В итоге наш понятийный мир становится всё более абстрагированным и всеобщим, но в то же время менее собственным. Получается, в этом отношении, что чем более цивилизован наш понятийный мир, тем скуднее он в плане оригинальности. Здесь речь идет о прямой взаимосвязи, точнее об обратной пропорциональности, в том, что общая стереотипность увеличивается за счет собственной оригинальности. Не это ли обстоятельство наталкивало Хайдеггера на следующие высказывания: «Andererseits hat der Mensch unserer Gesichte immer in irgendeine Weise gedacht; er hat sogar Tiefstes gedacht und dem Ged"achtnis anvertraut. Als der so Denkende blieb er und bleibt er auf das zu-Denkende bezogen. Gleichwohl vermag der Mensch nicht eigentlich zu denken, solange sich das zu-Denkende entzieht» [37] (пер. с нем.: «С другой стороны, человек нашей истории всегда тем или иным способом мыслил даже о глубочайшем и вверялся памяти. В качестве мыслящего он оставался и остается втянутым в то, что дает себя для мысли. И все-таки человек не сможет мыслить подлинным образом до тех пор, пока данное для мысли оттягивается в удаление») и «Wir Heutigen zumal k"onnen nur lernen wenn wir dabei immer zugleich verlernen; f"ur den uns angehenden Fall gesprochen: wir k"onnen das Denken nur lernen, wenn wir sein bisheriges Wesen von Grund aus verlernen» [38] (пер. с нем.: «Мы, сегодняшние, сможем учиться, лишь разучиваясь, причем одновременно; в нашем же случае нужно сказать так: мы сможем научиться мышлению тогда и только тогда, когда мы до самых основ отучимся от его прежнего существа»).

Выяснив, что коммуникация, будучи интерпретацией, ведет к возрастанию понятийного ряда отражений уже отраженных понятий, следует также иметь в виду, что новое отражение не только является повторением, а вольно или невольно включает в себя элемент переосмысления: «Denn kein Inhalt des Bewusstseins ist an sich bloss „pr"asent“, noch ist er an sich bloss „repr"asentativ“; vielmehr fasst jedes aktuelle Erlebnis beide Momente in unl"oslicher Einheit in sich» [39] (пер. с нем.: «Ведь ни одно содержание сознания не является только «презентирующим» или только «репрезентирующим», но каждое актуальное переживание содержит в себе оба момента в их непрерывном единстве»). Получается, что «Kundgabe извещает и в то же самое время утаивает то, о чем оно нас информирует» [40] .

Мы не можем понять уже понятое точно таким образом, как оно было понято раньше. Наше собственное понимание не может повторяться, а все время видоизменяется, видоизменяя свой текучий понятийный мир. Итак, понимание – нечто сугубо индивидуальное и невоспроизводимое, также и в том случае, когда мы пытаемся переступить собственную понятийную сферу. В связи с этим спрашивается, является ли индивидуальная мимолетная картина мира интегрированной частью всеобщего понятийного мира, и, если это так, как это понимать? Общность здесь заключается в том, что присутствует некая преемственность между неустанными токами переосмысления индивидуальных понятийных картин мира: «Was immer und wie immer wir zu denken versuchen, wir denken im Spielraum der "Uberlieferung» [41] (пер. с нем.: «Что бы и как бы мы ни пытались помыслить, мыслим мы в пространстве традиции»). Коммуникацией достигается и поддерживается условное взаимопонимание, простирающееся в межличностном пространстве, передвигаясь по преодоленному временному течению, но, при этом, коммуникацией раскрывается всегда собственная, доселе не встречаемая переосмысленная интерпретация.

Элементы нового творчества принципиально неискоренимы в понятийном отождествлении, как бы тщательно не соблюдался общепринятый канон при понятийной передаче и интерпретации. Понятие безоглядно приобретает новые и новые выражения на основе одноименных, но все-таки различных форм. Собственный понятийный мир не является частью некой единой понятийной картины, а все собственные понятия постоянно взаимообусловливаются остальными понятиями. Как бы мы не пытались создавать точный искусственный мир, приходится признать, что он, подобно нам самым и окружающей среде, вечно изменчив. Дело в том, что нет способа обособить понятие от мира. Мир понятен понятийностью. Представление понятийно.