Чтение онлайн

Так называемое «объективное знание» (как например, естественнонаучные положения) передается понятийными элементами, образующими основу для более легкого отождествления предмета интерсубъективного внимания, чем в случае знания, не претендующего на объективную значимость. Ведь предмет объективного знания, обнаруживающийся общедоступными физическими свойствами, можно наглядно указать. Наглядность (прежде всего в виде зрительных черт, цветовых узоров, а также тактильных, звуковых, вкусовых свойств и т. п.) понятийного единства объективного знания, однако, не придает ему большей определенности, чем понятийное единство субъективного знания.

В качестве иллюстрации неустранимой неопределенности определенного внешнего физического предмета служит вышеупомянутый пример о неуловимой сложности при выделении некоего определенного поля зрения (см. § 1.2). Этот пример здесь полезен тем, что демонстрирует всеобщую текучесть любого определенного предмета знания. Любой предмет знания моментален, его контур неоднозначен. Типичной иллюстрацией может послужить амбивалентность изображенной ниже фигуры «утка-заяц» [52] :

Часто бывает так, что впечатление формируется из разных источников восприятия, когда понятийное отождествление вместо того, чтобы сформироваться лишь на основе одного из них, отталкивается от нескольких источников, что может привести к ошибочному представлению. При определении того, на каком языке разговаривает некто, присутствуют зрительные элементы внешности говорящего. Мы не всегда отдаем себе в этом отчет, но вспомогательные источники восприятия всегда имеют место в подобных ситуациях. Речь идет о некоем понятийном прагматизме, являющимся условием нашей концептуальной ориентации.

Отождествление конкретного языка формируется в данном случае не только из выводов, основанных на звуковых, но и зрительных источниках информации, исходя из предыдущего опыта (обязательно включая представления, сформированные в результате коммуникации). Дело не в том, что другие источники информации оказывают влияние на наше представление, как будто первые меняли последние, а все перцептуальные источники являются частью формирующей основы определения. В идеале нужно, чтобы определение данного языка не основывалось на других перцептуальных источниках кроме слуха, а поскольку невозможно изолировать источники сформирования определения, такого рода представление является нереализуемой когнитивной утопией.

Самые осязательные элементы также не образуются отдельно от нашего предшествующего понимания со своими упрощающими понятийными элементами. Представление всегда основывается на нераздельном впечатлении.

Ещё Августин и Кант отмечали, что понятийный аппарат тяготеет к зрительному, являющемуся самым удобным фоном коммуникации: «Ad oculos enim videre proprie pertinet: utimur autem hoc verbo etiam in ceteris sensibus, cum eos ad cognoscendum intendimus. neque enim dicimus: audi quid rutilet, aut: olefac quam niteat, aut: gus-ta quam splendeat, aut: palpa quam fulgeat: videri enim dicuntur haec omnia, dicimus autem non solum: vide quid lucet, quod soli oculi sen-tire possunt, sed etiam: vide quid sonet, vide quid oleat, vide quid sa-piat, vide quam durum sit» [53] («пер. с лат.: «Собственное назначение глаз – видеть, но мы пользуемся этим словом, говоря и о других чувствах, когда с их помощью что-то узнаем. Мы ведь не говорим: «послушай, как это отливает красным», или «понюхай, как блестит», или «отведай, как ярко», или «потрогай, как сверкает»; во всех этих случаях говорят «смотри». Мы ведь говорим не только: «посмотри, что светится» – это почувствовать могут только глаза, – но «посмотри, что звенит», «посмотри, что пахнет», «посмотри, какой в этом вкус», «посмотри, как это твердо»») и «Auf welche Art und durch welche Mittel sich auch immer eine Erkenntnis auf Gegenst"ande beziehen mag, es ist doch diejenige, wodurch sie sich auf dieselben unmittelbar bezieht, und worauf alles Denken als Mittel abzweckt, die Anschauung» [54] (пер. с нем.: «Каким бы образом и при помощи каких бы средств ни относилось познание к предметам, во всяком случае созерцание есть именно тот способ, каким познание непосредственно относится к ним и к которому как к средству стремится всякое мышление»). Аристотель и Шопенгауэр дают этому положению следующие объяснения: «[…] Ибо видение, можно сказать, мы предпочитаем всем остальным восприятиям, не только ради того, чтобы действовать, но и тогда мы не собираемся что-либо делать. И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств содействует нашему познанию и обнаруживает много различий [в вещах]» [55] ; «Der objektiven Anschauung dienen eigentlich nur zwei Sinne: das Getast und das Gesicht. Sie allein liefern die Data, auf deren Grundlage der Verstand durch den angegebenen Prozess die objektive Welt entstehen l"asst. Die andern drei Sine bleiben in der Hauptsache subjektiv: denn ihre Empfindungen deuten zwar auf eine "aussere Ursache, aber enthalten keine Data zur Bestimmung r"aumlicher Verh"altnisse derselben. Nun ist aber der Raum die Form aller Anschauung, d.i. der Apprehension, in welcher allein Objekte sich eigentlich darstellen k"onnen» [56] (пер. с нем.: «Объективному созерцанию служат, собственно говоря, только два чувства – осязание и зрение. Только они поставляют данные, на основе которых рассудок посредством названного процесса ведет к возникновению объективного мира. Три остальных чувства остаются преимущественно субъективными, ибо, хотя их ощущения и указывают на внешнюю причину, они не содержат никаких данных для определения ее пространственных отношений. Между тем пространство есть форма созерцания, т. е. того схватывания, в котором только и могут представляться объекты»).

Иллюстративность, в свою очередь, как нам кажется, придает восприятию предмета сообщения более объективный характер, в то время как «Man ist geneigt, aus einer vorg"angingen Orientierung an der Natur und den „objektiv“ gemessen Abst"anden der Dinge solche Entfernungsauslegung und Sch"atzung f"ur „subjektiv“ auszugeben. Das ist jedoch eine „Subjektivit"at“, die vielleicht das Realste der „Realit"at“ der Welt entdeckt, die mit „subjektiver“ Willk"ur und subjektivistischen „Auffassungen“ eines „an sich“ anders Seienden nichts zu tun hat» [57] (пер. с нем.: «Существует склонность, из-за предваряющей ориентации на „природу“ и „объективно“ измеренные дистанции вещей, выдавать такие толкования и оценку отдаленности за „субъективные“. Но это «субъективность», которая открывает возможно реальнейшее «реальности» мира, не имеющее ничего общего с «субъективным» произволом и субъективистскими «восприятиями» чего-то, сущего «в себе» иначе»).

Нам, соответственно, удобнее всего образовывать некую общую понятийную платформу на основе зрительных образов. Поэтому мы прислушиваемся к фонограмме с большей уверенностью, чем к самому звуку, отраженному на фонограмме. По той же причине мы, не вполне доверяя собственным ощущениям, чтобы определить, холодно или тепло на самом деле, сверяемся с показаниями термометра.

Преобладающее отражение (как например, слово «отражение» в языке) наталкивает нас на мысль о том, что нашим языком для отображения мира (то есть языками, на которых люди общаются) является визуальный язык, что эксплицитно проходит красной эпистемологической нитью в философии раннего Витгенштейна, а до этого со времен античности имплицитно присутствовало в западной философии, и лежит в основе такого понятия, как «мировоззрение» (нем.: «Weltanschaung»). Также не случайно, что слова «t'iSoq» на древнегреческом и «вид» на славянских языках обозначают общую характеристику явлений, опирающуюся на зрение.

Есть, однако, смысл предполагать, что звуковые составляющие сравнительно больше задают тон при гипотетическом выделении понятийного аппарата, например, у летучих мышей, чем у нас, и что тактильные импульсы преимущественно лежали бы в основе выделения понятийного мира у медуз и т. д. Значит ли это, что объективное знание является зрительным отражением более подлинных понятийных основ, которые возможно обнаружить под понятиями объективного знания? Или можно ли на данных примерах сделать эпистемологический вывод о том, что субъективное знание первично по отношению к объективному знанию? Верно ли, что «you would know in words that which you have always known in thought» [58] (пер. c англ.: «И вы услышите в словах то, что всегда знали в мыслях»)?

Возможно ли реконструировать подлинное восприятие мира, не обременённое производными образцами, преодолевая стереотипность мира? Надежда найти положительный ответ на подобные вопросы связана с допущением неискоренимого влияния объективного знания на наш субъективный мир. Мы можем, однако, осознать вездесущую стереотипность и необособляемую нераздельность нашего понятийного мира, за которую мы, в отличии от физической карты мира, не можем заглядывать по той простой причине, что мы видим второй в перспективе, заданной первым. По этому поводу Паскаль сделал следующее заключение: «[…] И мне кажется, что тот, кто постиг бы первоначало вещей, мог бы дойти и до постижения бесконечности. Одно зависит от другого, и одно ведет к другому» [59] . Подлинность мира не совместима с понятийным миром и, соответственно, заканчивается там, где наш мир начинается, подобным образом, как «умозаключение может быть разложено на его отдельные элементы, но не может быть сложено из них» [60] .

Непонятное начинается там, где нет понятий, а наш мир уже структурирован нашим понятийным аппаратом: «3.03 Wir k"onnen nichts unlogisches denken, weil wir sonst unlogisch denken m"ussten» [61] (пер. с нем.: «3.03 Мы не можем помыслить ничего нелогического, поскольку иначе мы должны были бы мыслить нелогически») и «Alles Erkl"aren wurzelt als verstehendes Entdecken des ausbilden kann. Alles Erkl"aren wurzelt als verstehendes Entdecken des Unverst"andlichen im prim"aren Verstehen des Dasein» [62] (пер. с нем. «Всякое объяснение как понимающее раскрытие непонятного коренится в первичном понимании присутствия»). Но чтобы попытаться понять самое непонятное, нужно расстаться с пониманием. Понимание – это преобразование непонятного в определенные понятия на основе уже понятого. Процесс приобретения нового знания, таким образом, подобен скольжению улитки за счёт выделения собственной слизи. В этой связи уместно сослаться на следующее высказывание Биби-хина: «Ускользая, он оставляет после себя мир» [63] . Мы даже не можем себе представить, как могло бы быть по-другому.

Следующие высказывания раннего Витгенштейна наглядно иллюстрируют основополагающую мысль традиционного мышления западной философии: «1.21 Eines kann der Fall sein oder nicht der Fall sein alles "ubrige gleich bleiben» [64] (пер. с нем.: «1.21 Им может случаться быть или не быть, всё прочее остается прежним») и «2.0201 Jede Aussage "uber Komplexe l"asst sich in eine Aussage "uber deren Bestandteile und in diejenigen S"atze zerlegen, welche die Komplexe vollst"andig beschreiben» [65] (пер. с нем.: «2.0201 Каждое утверждение о комплексах позволяет себе разложить на утверждение о своих компонентах и пропозиции, которые описывают эти компоненты»).