Чтение онлайн

Коперниканские повороты Канта и Гуссерля не представляют исключения в том плане, что они исходят из возможности обособлять некий изначальный пласт явлений на фоне остального мира. В качестве краеугольного камня данных эпистемологических систем обнаруживается основополагающее положение западной философии – «идея об обособлении и тождестве» [66] . При всех различиях методологического подхода трансцендентального идеализма и трансцендентальной феноменологии оба направления отталкиваются от наличия трансцендентального мира с выделенными априорными формами с образованием четко вырезанных иерархических систем.

Подобно тому, как кантовское обоснование априорности познавательного аппарата очищало категории последнего от эмпирических компонентов, гуссерлианская феноменологическая редукция проводит трансцендентальное эпохе, с помощью которого конституируется представление о «примордиальном мире». Проведение этой трансцендентально-феноменологической редукции можно уподобить попытке судить о личности уже знакомого человека исключительно по совокупности его внешних визуальных характеристик.

Все подобные проекты обособляющего выделения некой понятийной области из остальной сферы понятий заранее обречены на несостоятельность, так как не существует никакой абсолютной, непонятийной изначальности. Все понятийные элементы постоянно подвергаются взаимоопределению. Понятийный мир – не прочная многоярусная башня, выстраиваемая строго снизу вверх, а постоянно преобразующаяся паутина переплетенных понятийных нитей без начала и конца. Эта мысль отчетливо выражена в следующем высказывании С. Н. Булгакова: «В этом смысле можно говорить вместе с Вундтом, что не только корень есть абстракция, но и отдельные слова суть абстракции, существует только предложение, содержащее в себе связную мысль. Можно даже пойти еще дальше и утверждать, что и предложение есть абстракция, а существует лишь целое мысли, рассуждение, как в этом можно наглядно убедиться, если перепутать порядок фраз в любом произведении. И конца этому расширению понятия о речи-мысли не может быть, в сущности, положено, поскольку все находится в мыслительной связи и соответствии и должно быть вплетено в единый контекст мировой мысли или мысли человека о мире. И это естественно, потому что основой речи и ее предметом является мировое всё, которое не имеет границ и представляет собой в этом смысле дурную бесконечность, не имеющую конца в «дискурсивном» рассуждении» [67] . Стало быть, «Das Wort erstirbt schon in der Feder» [68] , или, голосом Деррида: «Следовательно, значение является настоящим для себя в жизни настоящего, которая еще не вышла из себя в мир, в пространство или природу. Все эти «выходы» на самом деле изгоняют эту жизнь самоприсутствия в указание. Мы знаем теперь, что указание, которое таким образом полностью включает в себя практически всю поверхность языка, является процессом смерти, которая действует в знаках» [69] , в то время как «[…] слово не слагается из букв, не возникает из них, но расчленяется на буквы» [70] . И, в продолжение сказанного выше: «Истина сделана не из того материала, из которого формируются идеи. Она живая, у нее есть свои требования и вкусы, и даже, например, она больше всего боится того, что на нашем языке называется воплощением, – боится так, как всё живое боится смерти. Оттого её может увидеть только тот, кто её ищет для себя, а не для других, кто дал торжественный обет не превращать свои видения в общеобязательные суждения и никогда не делает истину осязаемой» [71] . В этой связи также можно процитировать Аристотеля: «Именно на основе этого предположения возникло наиболее крайнее из упомянутых мнений – мнение тех, кто считал себя последователями Гераклита и коего держался Кратил, который под конец полагал, что не следует ничего говорить, и только двигал пальцем и упрекал Гераклита за его слова, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды, ибо сам он полагал, что этого нельзя сделать и единожды» [72] . Итак, приходится согласиться с Тютчевым, что «мысль изреченная есть ложь» [73] , если под истиной понимать тождество между высказыванием и мыслью.

По поводу эпистемологической неразрывности отдельных выделенных явлений можно также процитировать другого представителя русского имяславия XX века – Флоренского, но в данном случае мы при этом не будем обращать внимание на то, что слово «объект» в цитате носит узко определенное значение в соотношении конкретных понятий, а понимаем под словом «объект» любой выделенный объект: «Во всех этих случаях существенная разность одного объекта от другого воспринимается вполне явственно, но логически не может быть охарактеризована иначе, как чрез ссылку на другой объект: в восприятии дается не одно и то же, но когда нас спрашивают, в чем же, именно, разность, то мы не можем фактически не отождествить разнствующего и формально вынуждены признать тождественность» [74] .

В качестве конкретного примера нашего тезиса о необособляе-мости понятия можно в духе гегелевской диалектики рассматривать взаимообусловливающее понятийное отношение между анализом и синтезом, вместе образующими основу знания. С одной стороны, анализ предполагает синтез в том, что понятийные элементы выделяются как таковые, то есть как понятийные единства. С другой стороны, синтез предопределяется выделенными понятийными элементами анализа. «Immer handelt es sich darum, die Elemente, die in die Synthesis des Bewusstseins eingehen, in dieser nicht einfach nebeneinander stehen zu lassen, sondern als Ausdruck und Ergebnis ein und desselben Grundaktes zu begreifen – die Verkn"upfung als Sonderung, die Sonderung als Verkn"upfung erscheinen zu lassen» [75] (пер. c нем.: «Все дело заключается в том, чтобы элементы, входящие в синтез сознания, не просто оставались друг подле друга, а постигались как выражение и результат одного и того же основополагающего акта, – чтобы соединение представало разъединением, а разъединение – соединением»). Итак, анализ и синтез – неотъемлемые понятийные аспекты когнитивного целого: «Es fordert das volle Subjekt, nicht sein transzendentales Residuum. Je mehr von seinen Reaktionen als angeblich bloss subjektiv verp"ont werden, um so mehr an qualitativen Bestimmungen der Sache entgeht der Erkenntnis. Das Ideal des Differenzierten und Nuancierten, das Erkenntnis trotz alles Science is measurement bis zu den j"ungsten Entwicklungen nie ganz vergass, bezieht sich nicht allein auf eine individuelle, f"ur Objektivit"at entbehrliche F"ahigkeit. Seinen Impuls empf"angt es von der Sache. Differenziert ist, wer an dieser und in ihrem Begriff noch das Kleinste und dem Begriff Entschl"upfende zu unterscheiden vermag; einzig Differenziertheit reicht ans Kleinste heran» [76] (пер. с нем.: «Ratio – не просто auvayoyr) возвышение разрозненных явлений до их родового понятия. В такой же степени рациональность требует способности различать. Без нее была бы невозможной синтетическая функция мышления, осуществляемая средствами абстракции движения к единству: синтезировать равное, одинаковое с необходимостью означает, что оно должно быть обособлено от неравного, неодинакового»). Структура аналитического единства понятийного выделения образует анатомию синтеза. Суть анализа и синтеза – тождество, которым является « » [77] (пер. с др. греч. «начала противоположности»), что, в свою очередь, равно выделенному. Тождественное выделяется в то же время, как выделенное отождествляется.

Тождество подразумевает самоотождествление в том, что нужно сначала определить нечто как именно нечто, то есть выделить нечто, с которым что-то другое отождествляется. Основа понятия – отождествление выделения, при условии, что наш понятийный мир является дифференцированным единством.

Все понятия подводят конкретное отдельное явление под общее понятийное поле. Как замечено Кантом, подведение конкретного под абстрактное, однако, не может исходить только из общего понятия: «Unser Vernuft hat also das Eigene f"ur die Urteilskraft, dass im Erkenntnis durch denselben durch das Allgemeine das Besondere nicht bestimmt wird, und dieses also von jenem allein nicht abgeleitet werden kann; gleichwohl aber dieses Besondere in der Mannigfaltigkeit der Natur zum Allgemeinen (durch Begriffe und Gesetze) zusammenstimmen soll, um darunter subsumiert werden zu k"onnen, welche Zusammenstimmung unter solchen Umst"anden sehr zuf"allig und f"ur die Urteilskraft ohne bestimmtes Prinzip sein muss» [78] (пер. с нем.: «Наш рассудок, следовательно, имеет ту особенность для способности суждения, что в познании посредством него особенное не выведено только через общее и, стало быть, особенное не может быть выведено только из общего; тем не менее это особенное в многообразии природы должно быть очень случайным и не иметь определенного принципа для способности суждения»). В связи с этим можно также повторить заключение о системе («общее») по отношению к единичному («отдельное») Адорно: «Was einmal am System legitim das Einzelne "uberstieg, hat seine St"atte ausserhalb des Systems» [79] (пер. с нем.: «То, что когда-то правомочно преодолело единичное в системе, имеет свой источник вне системы»).

Сам процесс понятийного выделения не выделяется своим же выделением, подобно тому, как «Das echte Prinzip der Ordnung hat seinen eigenen Sachgehalt, der durch das Ordnen nie gefunden, sondern in ihm schon vorausgesetzt wird» [80] (пер. с нем.: «Подлинный принцип порядка имеет свое особое предметное содержание, через упорядочение никогда не обнаружимое, но в нем уже предполагаемое»).

Интересным предметом исследования научной объективности является выделение самых научных дисциплин. Подобно тому, что языковые понятия дифференцируются со временем, разветвляются и научные области. Относительно недавно психология и экономика входили в философию (в качестве научной дисциплины), а в наши дни, например, логика выделилась в самостоятельную научную дисциплину, вне редуцированной сферы философии в научной структуре. Сам факт того, что научная структура, подобно понятийному аппарату, подвергается видоизменению, наводит на мысль о непрочности фундаментальной основы структуры научного знания.

Если вслед за классическим позитивизмом, представить себе универсальную научную структуру, в которой отдельные науки подобны нюансам цветов радуги, то получится, что у каждой науки имеется свое определенное логическое положение по отношению к остальным наукам. Граница одной научной сферы тогда является границей прилегающей научной области. По Конту, например, химия начинается там, где заканчивается биология. В качестве пограничной области можно затем выделить биохимию и т. п. Но здесь можно спросить следующее: на основе чего выделяются научные дисциплины как таковые? В связи с этим можно опять провести аналогию с цветовыделением. Голубой и синий – это разные цвета или нюансы одного цвета (ср. нем. «blau», англ, «blue», фр. «bleu»)? Универсальная наука подразумевает единство научных принципов и общую научную методологию, что составляет основную проблематику философии наук, которая относительно недавно выделилась в качестве отдельной философской дисциплины.

Аналогично научные определения и категории тоже являются условными: как определить грань между диалектами и языками? Как сформулировать однозначный критерий для проведения различия между видами и подвидами в биологии? Что именно должно лежать в основе фиксации геологических и палеонтологических периодов? В любой прикладной науке мы сталкиваемся с проблемами такого рода – даже в математике, которая не является эмпирической наукой, мы, несмотря на усилия Рассел я и Вайтхеда, не можем обосновать основные математические понятия в рамках самой математики (заметим в скобках, что математические понятия тоже не подлежат однозначному определению). Итак, научные понятия, категории и даже сами научные области как таковые основываются на процессе понятийного выделения. Поэтому неудивительно, что развитие научной структуры напоминает возникновение, дифференциацию и видоизменение языковых понятий.

Можно рассматривать науку как производный агрегат господствующего понятийного аппарата, но при этом нельзя упускать из виду то, что сам понятийный аппарат, в свою очередь, с развитием науки тоже подвергается изменению. Выражаясь метафорически, науку следует уподоблять не верхней секции башни понятийного аппарата, а сгущенным нитям целостной паутины последнего. Значение отдельного понятия отражается в значении всех остальных понятий данной понятийной системы. Отталкиваясь от этого, становится ясно, почему поздний Витгенштейн утверждал, «[…] dass kein philosophisches Problem gel"ost werden kann, bevor alle philosophischen Probleme gel"ost sindf…]» [81] (пер.: с нем.: «[…] что ни одна философская проблема не может быть решена, пока не решены все философские проблемы»).

Распространено мнение, что лишь при посредстве словесных выражений возможно образование понятийных структур, отражающее имплицитное представление о том, что отождествление предмета мышления с предметом достигается коммуникативностью. Можно, однако, представить синестета, который при выделении определенного явления не оперирует словесными понятиями, а довольствуется отождествлением определенных явлений с внутренними цветовыми образами. Далее, синестет может комбинировать подобные приватные цветовые понятия в определенную понятийную структуру. Не идет ли речь, в данном случае, о примере возможности приватного языка?

Конец ознакомительного фрагмента.