Чтение онлайн

Вторая проблема мне кажется более интересной: может ли в основе выдвижения версии лежать не собственно информация как таковая, а… интуиция соответствующего субъекта версионной деятельности в процессе процессуального исследования преступления? Данная проблема связана в первую очередь с определением понятия и сущности интуиции. И в этой связи – несколько слов об интуиции.

Интуиция, образно говоря, есть предвосхищение, чувство истины. Или, как более изящно и точно сформулировал великий фантаст Айзек Азимов, «это – свойственное человеческому разуму умение находить ответ в ситуации, когда у него недостает точной информации, а та, что есть, порой противоречива» [114] .

Есть ли интуиция криминалистическая? Одни авторы отрицают ее существование, другие решают этот вопрос для себя утвердительно. Так, по мнению Яна Пещака, «следственная интуиция – это способность следователя, основанная на его опытности и знаниях, непосредственно, прямо, как бы внезапно находить в сложной ситуации путь к правильному решению задач, возникающих в ходе расследования» [115] .

У меня несколько иное мнение по этому вопросу. Я полагаю (позволю себе здесь опустить аргументацию своей позиции), то, что понимается в данном контексте под интуицией, в том числе следственной, есть не что иное, как обычный логический процесс. Но проходящий с такой быстротой, иногда чуть ли не на подсознательном уровне, что его субъект сам не может на вербальном уровне воспроизвести его этапы. По сути логический процесс конструирования интуитивного предположения представляет собой так называемый «черный ящик»: известно, что лежит на входе, и известно, что сложилось на выходе, но неизвестно, не осознано, как это сложилось.

Таким образом, в первый этап построения криминалистической версии входит и логическое осмысливание лежащей в ее основе информации. Тут же замечу, что ряд ученых выделяют этот процесс в отдельный этап версионной деятельности. Мне, однако, такой подход представляется несколько искусственным: психологически невозможно накапливать информацию без ее непрерывного осмысливания, анализа. Методы такого анализа известны – дедукция и индукция. Напомню: «дедукция – выведение частного из общего; путь мышления, который ведет от общего к частному, от общего положения к особенному. Общей формой дедукции является при этом силлогизм, посылки которого образуют указанное общее положение, а выводы – соответствующее частное суждение»; «индукция – метод движения знания от отдельного, особенного к всеобщему, закономерному. Индукция из наблюдений и опытов выводит принципы и общие положения» [116] . В результате такого логического осмысливания имеющейся информации у субъекта исследования преступления возникают соответствующие логические предположения. Эта проблема достаточно подробно и интересно исследована А.А. Эйсманом в монографии «Логика доказывания» (М., 1971).

Но для того чтобы эти предположения приняли вид версии, они должны быть сформулированы таким образом, чтобы с ними можно было вести дальнейшую работу.

Следовательно, вторым этапом построения криминалистической версии является ее формулирование. Хочу обратить внимание на следующий важный момент: версия должна формулироваться в категорически однозначной форме, примерно в таком виде: «Преступление совершил Н.», «Преступление Н. совершил с целью завладения имуществом потерпевшего», «Преступление совершено при превышении пределов необходимой обороны» и т. п. Необходимость именно такого формулирования криминалистических версий вытекает из логических правил построения любых гипотез, и лишь это позволяет получить в результате их проверки однозначный вывод – «да» или «нет»: «Преступление совершил Н.», «Преступление Н. совершено не по корыстным мотивам» и т. д.

Следующим, третьим этапом версионного процесса, принципиально важным, но как-то несколько вскользь рассматриваемым в учебной литературе, является этап выведения из сформулированной версии следствий.

Дело в том, что сама по себе версия, являясь результатом логического рассуждения, идеальна, неосязаема. Проверяемыми практически являются именно следствия, вытекающие из данного логического суждения, из определенной версии.

В обоснование этого положения вновь немного пофилософствуем. Как говорилось выше, материальные и идеальные следы – следствия преступления – выступают, с одной стороны, в качестве основания, информационной базы выдвижения соответствующей криминалистической версии, предположительно объясняющей одну из возможных причин возникновения этих следов. С другой стороны, следствия действия причины неизбежно должны нести на себе отпечатки (следы) причины. Это положение – перенос структуры от причины к следствию, т. е. отображение первой во второй, является, как известно, фундаментальной чертой динамики процесса причинения и лежит в основе свойства отражения: «Возникновение у следствия отпечатков причины означает установление между обоими членами причинной пары особого объективного отношения, благодаря которому любой из них делается представителем другого, т. е. превращается в носителя информации о нем. Цепи причинения, по которым совершается перенос структуры, оказываются вместе с тем и цепями передачи информации» [117] .

Из этого методологического положения следует, что причина ведет к своему исчерпывающему отражению в следствиях своего действия. А потому, если предполагаемая причина (версия) – истина, то она должна быть с исчерпывающей полнотой представлена в необходимых следствиях (следах) своего действия (подчеркну здесь: «в необходимых следствиях», так как помимо них причина влечет возникновение и следствий возможных, о которых скажу чуть позже).

Рассмотрим их сущность и принципиальнейшую важность на гипотетическом примере. Обнаружен труп Иванова, смерть которого последовала от ударов ножом. На основании определенной информации (доказательственной и/или оперативной), соответствующего ее осмысливания и логического рассуждения сформулирована версия: «Убийство Иванова совершено Петровым».

Что с необходимостью из этого следует, иными словами, какие необходимые следствия вытекают из этой версии? Их как минимум три:

1) Петров в момент нанесения Иванову ножевых ударов находился на месте убийства;

2) у Петрова на момент убийства Иванова был нож, которым потерпевшему наносились удары;

3) Петров имел мотив для убийства Иванова.

Такие же необходимые следствия должны быть выведены из частных версий, связанных с версией общей о совершения убийства потерпевшего Петровым: о форме вины, мотивах преступления и т. д. Например, если частная версия гласит, что Петров завладел имуществом, которое имелось у потерпевшего, то из этого с необходимостью следует, что данное имущество находится у Петрова, либо после совершения преступления он как-то иначе распорядился им по собственному усмотрению.

Вот эти-то выводы из версий (необходимые следствия) можно объективно проверить, подтвердить или опровергнуть. К примеру, по первому из них – установить лиц, которые видели Петрова в данный момент на месте или непосредственно у места происшествия, о чем их, естественно, допросить; произвести идентификационные исследования следов обуви, отпечатков пальцев, обнаруженных на месте происшествия, с обувью, изъятой для этой цели у Петрова, и образцов отпечатков его пальцев и т. д. По второму – принять меры к обнаружению у Петрова ножа и последующих его экспертных исследований (судебно-медицинских, физико-технических и др.), установить лиц, которые видели у Петрова подобное оружие, и т. д. По третьему – установить путем допроса как свидетелей, так и самого Петрова его взаимоотношения с потерпевшим, объективно установить наличие у Петрова именно того мотива, по которому совершено расследуемое преступление, используя для этого все имеющиеся процессуальные и криминалистические возможности.

Но, помимо следствий необходимых, причина (версия), как сказано, обусловливает проявление следствий возможных. В нашем гипотетическом примере такими возможными следствиями является то, что: возможно, кто-то видел Петрова на месте преступления; возможно, Петров рассказывал кому-либо о совершении им убийства Иванова; возможно, Иванов подозревал Петрова в готовности совершить его убийство и кому-либо об этом рассказывал; возможно, на теле и одежде Петрова остались следы от совершенного им убийства и т. д. Эти возможные следствия также поддаются практической проверке соответствующими оперативно-розыскными мероприятиями и главным образом следственными действиями.

В сущности, именно логически точно выдвинутая и сформулированная система необходимых и возможных следствий из общей и частных версий предопределяет планирование их проверки и практическую реализацию плана расследования уголовного дела. Практическая их проверка и составляет сущность четвертого этапа версионной деятельности субъекта исследования преступления. Она должна привести к одному из следующих результатов:

а) к подтверждению версии, т. е. к положительному ответу на сформулированное в версии предположение – к достоверному знанию о факте или обстоятельстве, относительно которого она выдвинута («Да, убийство совершил Петров», «Да, убийство совершено Петровым по такому-то мотиву»);

б) к опровержению версии, к ответу на нее отрицательно: «Нет, Петров убийства не совершал», «Нет, убийство не совершено по корыстному мотиву». Пока достоверного – или положительного или отрицательного – знания по версии не получено, проверка ее продолжается.

Очевидно, что если получено положительное достоверное знание, то версионная деятельность субъекта исследования преступлений по факту или обстоятельству, относительно которого она производилась, завершается. Отрицательный достоверный ответ означает окончание проверки версии, но обусловливает необходимость нового витка версионной деятельности: снова осмысливание информации, но информации, зачастую вновь полученной или модифицированной в результате проверки неподтвердившейся версии и в целом по исследуемому делу, снова логическое рассуждение по ее поводу, снова формулирование версий (уже иных), выведение из них систем необходимых и возможных следствий, их практическая проверка и т. п.