Чтение онлайн

Микрофон, скажем напоследок, очень большой раздражитель. Для вас это так, железка, техника. А для собеседника — третий лишний, свидетель без лица, но с огромными возможностями давления на нервы. Обычные люди, не связанные со СМИ по работе, всегда побаиваются микрофона. Это у них безотчетно, почти по-детски; микрофон для них — какой-то «урод-сплошное-ухо, но без глаз»! При этом урод все помнит, все выбалтывает, а его не ухватишь, замолчать не заставишь.

На микрофон как стационарный, в радиостудии, так и переносной, в диктофоне, радостно набрасываются только политики, искушенные в дебатах. Политиков разогревает вид записывающей или передающей техники, они профессионально мобилизуются. У них нет проблем с ориентацией на цель и сосредоточенностью, поскольку от успеха буквально каждого их выступления может что-то реально зависеть в их судьбе, как настоящей, так и будущей. (Журналистам следует учиться именно такому подходу к своей творческой деятельности: все и всегда поставлено на карту, все важно!)

Исходя из сказанного, можем посоветовать следующее: привыкайте к технике дома. Записывайте разные тексты (сказки, стихи, новости из газеты), перепроверяя свои интонации, ищите для себя удобное расстояние от лица до микрофона — и тогда все неудобства, связанные с присутствием электронного свидетеля, пройдут. А когда вы избавитесь от своих страхов, то вы и не передадите их собеседнику. Наоборот, вы решите одну из ваших главных задач при ведении интервью: создать для беседы творческую атмосферу. В данном контексте это означает — не мешать собеседнику быть самим собой, чувствовать себя уверенно и комфортно.

Для тренировки напишите интервью со своим страхом. Это полезное упражнение уже помогло многим студентам избавиться от главного препятствия на пути к творчеству: от страха. Делается оно так: вспоминаете, чего именно вы боитесь больше всего на свете (на данном этапе вашей жизни), воображаете себе свой страх, олицетворяете его, можете даже одежду ему придумать, и потом беседуете. Возьмите у страха подробное портретное интервью на тему «Кто он и чего хочет от вас?» Пусть поговорит. А потом пусть уходит.

Начнем с жанра. На многих телеканалах есть рубрика «No comment». Делают ее настоящие мастера, которые умеют так выбрать место съемки горячего события, что уже не нужен никакой закадровый текст и никакое интервью в кадре. Картинка говорит сама за себя.

В далекой жаркой стране произошла долгожданная революция. (Этот же телеканал рассказал о ее ходе в основном выпуске новостей, поэтому в кадре «без комментариев» теперь дана только строчка внизу с указанием места и даты.) Камера стоит посреди улицы, охваченной массовым волнением. Причины волнений у всех разные, и объектив переходит с одной группы мужчин, от кого-то яростно отстреливающихся, на ДРУГУЮ группу, безоружную, но спешно разворовывающую магазин бытовой техники. Каждый занят своим делом: одни воюют, другие мародерствуют. Люди и революция. Всё. Никаким интервью, никаким другим жанром не передать этой разноголосицы, этого разнообразия «революционных мотивов» лучше, чем таким выпуском «No comment».

«Без комментариев» как метод часто является защитной техникой от закрытых вопросов.

— Вам нравится новый генеральный директор вашей фирмы?

— Без комментариев.

Журналист волен воспринимать такой ответ как угодно (и «да», и «нет», и «об этом рано говорить», и «отстаньте, не до вас», и «вопрос риторический»), но он не может процитировать свою интерпретацию, а только вот это скупое — «без комментариев». Аудитория, которая, предположим, увидела этот краткий диалог по телевизору, может догадываться о правильной интерпретации ответа по мимике и жестам автора ответа, по нюансам интонации журналиста, по контексту события, по расположению этой новости в выпуске, но все равно это лишь догадки, личное мнение зрителя, поле для фантазирования. Без комментариев — значит: я вас вижу, господин журналист, слышу и понимаю ваш вопрос, я вам отвечаю на него то, что считаю нужным, т. е. — без комментариев.

Получить такой ответ чаще всего можно в спонтанной ситуации, когда журналисты ждут ньюсмейкера, надеясь на его выход к прессе, а лицо, выйдя, отказывается поддерживать диалог или поддерживает его в той мере, в какой считает нужным. Это может радовать или злить журналистов, но это их личное дело. В репортаже об этом общении ньюсмейкера с прессой не должно быть комментариев журналиста с догадками на тему, почему интервьюируемый не сказал ничего кроме.

Если журналист позволит себе додумать ответ за того человека, который сказал «без комментариев», он нарушит профессионально-этические нормы. А нарушать их нельзя. Безусловно.

Здесь мы возвращаемся к теме открытых и закрытых вопросов, их качественного отличия и принципов оценки мастерства интервьюеров. Закрытые вопросы типа «Любите ли вы сыр?», предполагающие ответ «Да, я вкус в нем нахожу», сами по себе пародийны, поскольку отсылают читателя к литературной классике, создают игровую атмосферу и подчеркивают, что собеседники собрались не информацией обмениваться, а дурачиться. Все это вполне может быть — в рамках юмористического ток-шоу без претензий на сообщение аудитории «сведений, соответствующих действительности» .

А закрытый вопрос, касающийся вкусов, обращенный к уважаемому собеседнику «без объявления войны», на ровном месте, от «нечего спросить», выглядит действительно ужасно. Особенно уродливы неожиданные вопросы о любимом цвете, знаке Зодиака или еще какой-нибудь ерунде, если «собирались играть в преферанс, а сдают в дурака».

Читаем беседу с одним из самых выдающихся пианистов современности, семидесятилетним американцем, только что получившим из рук российского президента орден Дружбы. Музыкант взволнован, рад, говорит о своих чувствах к России...

«П и а н и с т... Но приходит время, когда все вдруг становится серьезно. И именно в эти моменты понимаешь, насколько важна классическая музыка. Так было всегда. И так будет.

Корр. Хотела спросить ваше мнение насчет «Тату»...

Пианист. Я слишком консервативен, я бы никогда не сделал татуировку!

К о р р. Я имела в виду российскую поп-группу «Тату»... Что вы думаете о сегодняшней эпохе масскультуры?

Пианист. К сожалению или к счастью, я не знаю такую группу — «Тату». Что касается масскультуры, могу сказать одно: то, что хорошо, не всегда популярно. А то, что популярно, не всегда хорошо. Если вы мне скажете, что поп-культуру предпочитает большинство, я вам отвечу: Иисуса Христа распяло тоже большинство. И только единицы пытались его защитить».

На этом ответе пианиста журналистка, к счастью, оставила тему масскультуры и на редкость неловко перешла к другой жгучей проблеме: стал ли он, ее собеседник, гениальным музыкантом? Буквально так: стал ли. Т. е. задала уже второй закрытый вопрос, к тому же опять неуместный. Предыдущий, т. е. про мнение великого музыканта о нашей поп-группе, вообще годится только для хрестоматии курьезов.

Ван Клиберн, а это был именно он, со всей возможной деликатностью спас положение и вместо невероятных в этом контексте «да, стал» или «нет, не стал» ответил воспоминанием о своем выступлении на конкурсе имени Чайковского в 1958 г., когда он стал лауреатом: «Я играл так, как не играл больше никогда в жизни». Как говорится, другой бы на его месте...

Единственный, кто выиграл тогда от нелепого диалога, — упомянутая в нем поп-группа. Она выглядела уверенным лидером сюжета. Получалось, ее образ обязан возникать в разговорах на любую тему. Это все равно, как если бы на Землю спустились русско- или англоговорящие инопланетяне, к ним прорвалась бы пресса, а на тропинке, по которой бежала пресса, стояли бы продюсеры групп с мешками конфет и предлагали всем без разбора журналистам: возьми мешок, но упомяни мою группу в любом контексте, лишь бы с инопланетянами, только упомяни, потом еще мешок дам...