Осторожно, треножник!
Шрифт:
Вообще, это постоянный соблазн – отказавшись от глубокомыслия и занудства, научиться light touch, легкому касанию. Американцы овладевают им уже в начальной школе. Помню, как Катина дочка, изготовив пестрый плакатик на заданную на дом тему, отступила назад, чтобы окинуть его взглядом, и удовлетворенно констатировала:
– Some information, not too much!.. («Кое-какая информация, не слишком много!..»)
Как говорит один из персонажей в «Портрете Дориана Грея»:
«Если ты джентльмен, так тебя учить нечему, тебе достаточно того, что ты знаешь. А если ты не джентльмен, то знания тебе только во вред».
С юности – с «Тарусских страниц» (1961) – я люблю коржавинские стихи:
От дурачеств, от ума ли
Жили мы с тобой, смеясь,
И любовью не назвали
Кратковременную связь,
Приписав блаженство это
В трудный год после войны
Морю солнечного света
И влиянию весны.
Что ж! Любовь смутна, как осень,
Высока, как небеса…
Ну а мне б хотелось очень
Жить так просто и писать.
Но не с тем, чтоб сдвинуть горы,
Не вгрызаться глубоко,
А как Пушкин про Ижоры —
Безмятежно и легко.
Здесь замечательна заявка сразу на две труднейшие задачи – не назвать блаженную связь любовью и писать так просто, не вгрызаясь глубоко. (Сколько раз казалось, что любимое стихотворение или рассказ можно разобрать на двух-трех страницах, а получалась длиннейшая статья.)
Ориентиром Коржавину служит, как всегда, Пушкин, обещающий влюбиться не раньше чем через год, да и то ненадолго:
Но колен моих пред вами
Преклонить я не посмел
И влюбленными мольбами
Вас тревожить не хотел.
Упиваясь неприятно
Хмелем светской суеты,
Позабуду, вероятно,
Ваши милые черты,
Если ж нет… по прежню следу
В ваши мирные края
Через год опять заеду
И влюблюсь до ноября.
(«Подъезжая под Ижоры…»)
Коржавин написал свое стихотворение в 1947-м, но в том же году был арестован, и в печати оно появилось лишь полтора десятка лет спустя. Проект жить так просто и писать оказался чересчур безмятежным.
Между тем, в 1948 году Исаковский написал, а через несколько лет Шульженко пропела и надолго прославила серьезную до слез вариацию на те же темы: [317]
Мы с тобою не дружили,
Не встречались по весне,
Но глаза твои большие
Не дают покоя мне.
Думал я, что позабуду,
Обойду их стороной,
Но они везде и всюду
Всё стоят передо мной,
Словно мне без их привета
В жизни горек каждый час,
Словно мне дороги нету
На земле без этих глаз.
Может, ты сама не рада,
Но должна же ты понять:
С этим что-то сделать надо,
Надо что-то предпринять.
Боюсь, Исаковский со товарищи правы. Вот и Мандельштам подтверждает, что только кажется, будто
…мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом,
Да, видно, нельзя никак..
А пушкинский опыт один мастер писать просто, но живший трудно, подытожил так:
Всё в этом мире по-прежнему.
Месяц встаёт, как вставал,
Пушкин именье закладывал
Или жену ревновал.
И ничего не исправила,
Не помогла ничему,
Смутная, чудная музыка,
Слышная только ему.
(Георгий Иванов, «Медленно и неуверенно…», 1928)
Разумеется, на этот счет все мы, вслед за нашим главным поэтом, склонны ошибаться:
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!
Процитирую поэтому человека более практического склада, тоже, впрочем, нарвавшегося на пулю, – Линкольна:
«You may fool all the people some of the time, you can even fool some of the people all of the time, but you cannot fool all of the people all the time» («Вы можете некоторое время обманывать всех, некоторых вы даже можете обманывать все время, но вы не можете все время обманывать всех»).
Ну если не всех, то, может, хоть себя?
Live and let die
[318]
Последнее время кривая смертности среди знакомых резко пошла вверх, и некролог занял неподобающе центральное место в системе жанров. К виньеткам, допускающим разработку и такой тематики, это имеет прямое отношение.
Невольно приходит на ум летальная стилистика тридцатых годов.
Вот одно из самых щегольских предложений, когда-либо написанных на языке наших родных осин, с эстетским любованием завершающее один из шедевров русской новеллистики:
«Но камень был, как тело, теплый, и внезапно я понял то, чего, видя, не понимал дотоле, почему давеча так сверкала серебряная бумажка, почему дрожал отсвет стакана, почему мерцало море: белое небо над Фиальтой незаметно налилось солнцем, и теперь оно было солнечное сплошь, и это белое сияние ширилось, ширилось, все растворялось в нем, все исчезало, и я уже стоял на вокзале, в Милане, с газетой, из которой узнал, что желтый автомобиль, виденный мной под платанами, потерпел за Фиальтой крушение, влетев на полном ходу в фургон бродячего цирка, причем Фердинанд и его приятель, неуязвимые пройдохи, саламандры судьбы, василиски счастья, отделались местным и временным повреждением чешуи, тогда как Нина, несмотря на свое давнее, преданное подражание им, оказалась все-таки смертной» («Весна в Фиальте», 1938).
Не «умерла», а «оказалась все-таки смертной»! На будущее заметим, кстати, «фургон» и «желтый автомобиль» (поезд, понятное дело, после Толстого исключается).
А вот созданные в те же годы вариации на ту же, в сущности, тему (и тоже вошедшие в пословицу):
«– Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» ( «Мастер и Маргарита», гл. 1; вскоре появится и роковой, правда, не автомобиль, а трамвай);
«– Вы когда умрете? <…>
– Это никому не известно и никого не касается <…>
– Ну да, неизвестно, – послышался все тот же дрянной голос из кабинета, – подумаешь, бином Ньютона! Умрет он через девять месяцев, в феврале будущего года, от рака печени, в клинике Первого МГУ, в четвертой палате» ( «Мастер и Маргарита», гл. 18).
А вот десятью годами раньше, в общем, то же (заметим, кстати, автомобиль – «Антилопу»):
«Козлевич вспомнил о погибшей “Антилопе”, с ужасом посмотрел на Паниковского и запел латинскую молитву.
– Бросьте, Адам! – сказал великий комбинатор. – Я знаю все, что вы намерены сделать. После псалма вы скажете: “Бог дал, Бог и взял”, потом: “Все под Богом ходим”, а потом еще что-нибудь лишенное смысла, вроде: “ему теперь все-таки лучше, чем нам”. Всего этого не нужно, Адам Казимирович. Перед нами простая задача: тело должно быть предано земле.
Было уже совсем темно, когда для нарушителя конвенции нашлось последнее пристанище <…> Паниковского положили в яму, накопали палками земли и засыпали <…> При спичечных вспышках великий комбинатор вывел на плите куском кирпича эпитафию:
Здесь лежит
МИХАИЛ САМУЭЛЕВИЧ ПАНИКОВСКИЙ
человек без паспорта.
Остап снял свою капитанскую фуражку и сказал:
– Я часто был несправедлив к покойному. Но был ли покойный нравственным человеком? Нет, он не был нравственным человеком. Это был бывший слепой, самозванец и гусекрад. Все свои силы он положил на то, чтобы жить за счет общества. Но общество не хотело, чтобы он жил за его счет. А вынести этого противоречия во взглядах Михаил Самуэлевич не мог, потому что имел вспыльчивый характер. И поэтому он умер. Все!
Козлевич и Балаганов остались недовольны надгробным словом Остапа. Они сочли бы более уместным, если бы великий комбинатор распространился о благодеяниях, оказанных покойным обществу, о помощи его бедным, о чуткой душе покойного, о его любви к детям, а также обо всем том, что приписывается любому покойнику. Балаганов даже подступил к могиле, чтоб высказать все это самому, но командор уже надел фуражку и удалялся быстрыми шагами» ( «Золотой теленок» , гл. 25).