Чтение онлайн

Финальная пуанта заострена и просодически. Все четыре стиха акцентированы различно: открывается стихотворение по-ломоносовски полноударной строкой, затем идут две трехударные (с пропусками ударений в разных местах), а в последней строке ударений – по-пастернаковски – уже только два, подчеркивающих роскошную симметрию ключевой пары. Окаём и унитаз сходны по длине, ритму, морфологической и лексической выисканности, но противоположны по стилю и этимологии. Перед нами, с одной стороны, широко раскинувшийся родной окоём , охваченный тюркской каймой (из тур. kajma , «кайма»), с другой – промышленный артефакт c европейской родословной, восходящей к фирме Unitas (лат. «единство»). Весь евразийский языковой, поэтический и культурный горизонт в одном флаконе.

Вообще, иноземные коннотации постоянно пульсируют в восприятии этого учреждения. Есть целая серия анекдотов о русском за границей, который не может выйти из туалета, пока ему снаружи не подскажут, что для того, чтобы дверь открылась, надо в одном варианте – спустить воду, в другом – опустить монетку в автомат, в третьем – предпринять еще какую-то чуждую национальному духу культурную акцию.

На внутреннем же фронте общеславянский наш глагол, описывающий одно из основных человеческих отправлений, служит источником могучей образности. В поэме Бродского «Представление» среди других общих мест современного дискурса проходит фраза Я с ним рядом срать не сяду . Поэт никак ее не комментирует, просто любуется. Меня она заинтересовала своим обезоруживающим упором на ценностные и пространственные параметры дефекации как социальной практики. Говоря попросту: с ним не сяду, а с хорошим человеком – с красоткой или с другом, хоть с тобой, – почему не сесть? При этом в качестве мизансцены мыслится, конечно, открытое место, куда ходят до ветру , некое полюшко-поле, степь да степь кругом, а не бездушно разгороженное на кабинки пространство общественного туалета, где даже неясно, что бы могло значить рядом .

Нехватка privacy, да и потребности в ней, даже в таком интимном деле, как справление большой нужды, – застарелая наша проблема, но речь пойдет не о ней, то есть, конечно, и о ней, но не на отечественном материале. В основном, на калифорнийском, хотя до какой-то степени получается, что и на русском, поскольку, как мы проходили, coelum non animum mutant qui trans mare currunt (лат. «небо, не душу меняют те, кто за море бегут»).

При очередном ремонте нашего Тейпер-холла была осуществлена и реорганизация мест общего пользования. Для профессорского состава и штатного персонала выделили несколько мужских и дамских туалетов на каждом этаже, открываемых специальным ключом, выдаваемым по списку. Студенты в этот список не входят, а относительно аспирантов вопрос решается разными кафедрами по-разному. Таким образом, туалеты остаются местами общего, но уже не беспредельно общего, а отчасти элитного пользования.

Все, вроде бы, хорошо, но вот беда: на дверях этих туалетов появились бумажные плакатики, распечатанные с компьютера и призывающие, прежде чем пускать в ход ключ, постучать – убедиться, что свободно. Ничего, в общем-то, страшного, непонятно только, почему нельзя было поставить замки с надписями, которые, как в поездах и самолетах, оповещали бы о занятости туалета, не поднимая вокруг этого факта особого шума. Все-таки подобный режим – со стуком и отзывом – внушает пользователю некоторое опасение: быть, неровен час, застигнутым буквально, как говорится, with your pants down , со спущенными штанами. Для этого, в сущности, достаточно кому-то одному, либо сидящему внутри, либо стучащему снаружи, оказаться слегка туговатым на ухо. Тем более что профессора, даже американские, народ довольно-таки рассеянный. Не знаю, как для других, а для меня эта ситуация стала постоянным источником настороженности, тревожным напоминанием о чем-то давно забытом, старосоветском, а то и древнерусском, если не общеславянском, – о необходимости быть все время начеку и без отрыва от производства на всякий случай из рук не выпускать защелки , как сказал поэт.

Впрочем, все шло более или менее гладко. Стук раздавался нечасто, без спросу никто входить не порывался, очередей и столпотворений не образовывалось, и я постепенно успокоился, а успокоившись, стал предаваться приличествующим месту размышлениям. И вот чтó я заметил, – а когда мое нетривиальное наблюдение подтвердилось не раз и не пять , – подверг анализу, давшему, как мне кажется, ценные, хотя задним числом и не столь уж удивительные результаты.

Когда я находился внутри и ко мне стучали, я откликался немедленным и предельно громким «No!». Когда же стучать и вслушиваться приходилось мне, то до меня доносились самые разные реплики: Yes, Hi, Hold on, Just a second , то есть «Да», «Привет», «Подождите», «Секундочку», с бесспорным преобладанием Ye s . Налицо было систематическое различие, законно будившее языковедческий, а там и культурологический интерес.

Оказалось, что я устойчиво истолковываю вопросительный стук таким образом, что он требует отрицательного ответа (типа: Свободно? Можно войти? – Нет! ), тогда как мои американские коллеги в основном воспринимают его как предполагающий положительный ответ (типа: Занято? Есть там кто-нибудь? – Да! ). В тех же редких случаях, когда они, подобно мне, реконструируют стук как толкающий к отрицательной реакции, они эту реакцию старательно смягчают и по возможности позитивизируют (типа: Можно войти? – Подождите минутку! ).

Не очень удивительным это было потому, что негативность русских – вещь известная. К ним идеально применима формула: They won’t take yes for an answer («Ответ да их не устраивает»). Что меня таки да удивило – это что при всем своем программном западничестве и тридцатилетнем американском стаже я в нетронутом виде сохранил свои атавистические рефлексы.

Садиться ли срать рядом с собой, прям не знаю.

Ê?

Я не пурист, и мне нравится современная мода на «яти», твердые знаки и русско-европейские словесные гибриды, вплоть до скрещения в одном слове кириллицы с латиницей. Один из шедевров в этом роде – название BOOКАФЕ , ставящее игру букв на службу книжной же теме. Дополнительная тонкость в том, что, собственно, никакой латиницы тут, вроде бы и нет, все буквы – из русской наборной кассы, так что сокровенная европейская бьюти реализуется, как ей и положено, лишь in the eye of the beholder, в глазу наблюдателя.

Большинство двуязычных логотипов строятся на апроприации английских слов, но есть уже и случаи смешения нижегородского с французским. Недалеко от меня, на Маяковской (в доме, где родился Пастернак) несколько лет назад появилась КРÊПЕРИ ДЕ ПАРИ – CRÊPERIE DE PARIS – ФРАНЦУЗСКАЯ БЛИННАЯ .

Я как увидел ê (circonflexe, сирконфлекс, циркумфлекс, шляпку, крышу, домик) над русским «е», сразу пленился, стал ходить туда, назначать там встречи и т. д. Готовят они неплохо, причем, как и полагается у французов, блины делают не только из пшеничной муки, crêpes, крепы , но и из гречневой, galettes, галеты (которые во Франции называют также sarrasins , букв. сарацины , за темный цвет; по-русски это гречаники , но в меню Крêпери , очень, кстати, изящном, в форме блина, подобным нижегородизмам места нет).

Макароническая (в буквальном смысле) идея Крêпери явно овладела массами, потому что открылось еще три таких блинных, на Пушечной, на Профсоюзной и на Русаковской (см. www.creperie.ru), а наша, на Маяковке, расширилась, добавив летнюю террасу, а недавно и дешевый фастфуд а ля фуршет. Это мне понравилось еще больше, и я не мог пройти мимо, не перехватив встояка блин с икрой или лососиной.

Но тут у креперийцев наступило головокружение от успехов, так сказать, vertige du succès . В один прекрасный июльский день не оказалось галет. Я был так шокирован, что не стал заказывать вообще ничего. На следующий день галет тоже не было, но я согласился на креп, хотя, конечно, в беседе с бойкой поварихой-креперисткой дал волю своим чувствам старого диссидента. На третий день галеты появились, но дефицит поразил пластмассовые вилки, а без них какой же фуршет? На четвертый день мы сели в главном зале, полагая, что за полную цену получим все, чего ни пожелаем, но в галете «Мешочек с лососиной» нам отказали – ввиду перебоев с лососиной.

Куда жаловаться? Во французское посольство? В Страсбургский суд? Или просто предложить хозяевам внести небольшую орфографическую поправку: убрать циркумфлекс, а лучше вообще заменить «е» со шляпкой – на «ять». Чем плохо: КРЪПЕРИ ДЕ ПАРИ? И даже: CRЪPERIE DE PARIS…

Такт Макабр

Лет десять назад, во время двухдневного загородного семинара под Лос-Анджелесом, я пошел на ланч с двумя нашими аспирантками, одной российского происхождения, другой – американского. За ланчем американка, ленивая и аспирантуру в дальнейшем бросившая, произнесла фразу, которую я понял не сразу, а поняв, благодарно занес в свою коллекцию.

Дело было так. Мы наугад заказали какие-то блюда, и ей принесли слишком много, в том числе что-то, чего она есть не захотела. Она спросила, не хочет ли кто из нас, мы оба закивали, она на секунду задумалась и решила отдать мне. Мотивировала так:

– Alik, because he has fewer coming to him ( букв . «Алику, потому что он имеет меньше поступающих к нему»).

Полагаю, что большинство читателей, как и я в первый момент, озадачены этой фразой и нуждаются в комментариях. Точному переводу на русский она не поддается, но смысл ее вполне универсален. Как было однажды сказано по аналогичному поводу, не бином Ньютона. «Алику, поскольку ему их предстоит меньше». Ввиду, ясное дело, сравнительной краткости срока, оставшегося у него для наслаждения этой и прочими радостями жизни.