Осторожно, треножник!
Шрифт:
Заметим и обнажение жанровой полемики с надгробным каноном. Оно, похоже, восходит к «Одесским рассказам» Бабеля, то есть уже к двадцатым годам:
«Колесница подъехала к кладбищенской синагоге. Гроб поставили на ступени. Тетя Песя дрожала, как птичка. Кантор вылез из фаэтона и начал панихиду. Шестьдесят певчих вторили ему. И в эту минуту красный автомобиль вылетел из-за поворота. Он проиграл “Смейся, паяц” и остановился <…> Четыре человека вылезли из-под красной крыши и тихим шагом поднесли к колеснице венок из невиданных роз. А когда панихида кончилась, четыре человека подвели под гроб свои стальные плечи <…> Впереди шел Беня Крик <…> Первым приблизился он к могиле, взошел на холмик и простер руку.
– Что хотите вы делать, молодой человек? – подбежал к нему Кофман из погребального братства.
– Я хочу сказать речь, – ответил Беня Крик. <…>
– Господа и дамы, – сказал Беня Крик, – господа и дамы, – сказал он и солнце встало над его головой, как часовой с ружьем. – Вы пришли отдать последний долг честному труженику, который погиб за медный грош. От своего имени и от имени всех, кто здесь не присутствует, благодарю вас. Господа и дамы. Что видел наш дорогой Иосиф в своей жизни? Он видел пару пустяков. Чем занимался он? Он пересчитывал чужие деньги. За что погиб он? Он погиб за весь трудящийся класс. Есть люди, уже обреченные смерти. И есть люди, еще не начавшие жить. И вот пуля, летевшая в обреченную грудь, пробивает Иосифа, не видевшего в своей жизни ничего, кроме пары пустяков. Есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку, но все же пьющие ее. И вот первые получают удовольствие от горя и от радости, а вторые страдают за всех тех, кто пьет водку, не умея пить ее. Поэтому, господа и дамы, после того, как мы помолимся за нашего бедного Иосифа, я попрошу вас проводить к могиле неизвестного вам, но уже покойного Савелия Буциса.
И, сказав эту речь, Беня Крик сошел с холмика <…> Беня бросил первую лопату и перешел к Савке. <…> Он заставил кантора пропеть над Савкой полную панихиду, и шестьдесят певчих вторили кантору. Савке не снилась такая панихида, поверьте слову Арье Лейба, старого старика» («Как это делалось в Одессе»).
Здесь ход вроде бы противоположный, не на снижение, а на повышение, но пародийность ритуала налицо (заметим, кстати, автомобиль, на этот раз «красный»). Правда, в надгробной речи Остапа меньше диалектики, но общий тонус сходный (у Остапа Ю. К. Щеглов возводит его к риторике Сталина). Да и вообще, философские глубины Бени Крика Остапу не чужды, ср. рассуждения о блондине и брюнете в его васюкинской лекции:
«– Предмет моей лекции – плодотворная дебютная идея <…> Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Все зависит от каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо…
Блондин в третьем ряду зарделся.
– А вон тот брюнет, допустим, хуже.
Все повернулись и осмотрели также брюнета.
– Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блондин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил» («Двенадцать стульев», гл. 34).
Ср. у Бабеля: «Есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку, но все же пьющие ее».
Влияние Бени Крика на Бендера отмечено Щегловым – в комментариях к гл. 5-й «Двенадцати стульев», первой же, где появляется Остап, причем в связи с его «апельсиновыми штиблетами» (кстати, в гл. 28-й Бендер расхаживает уже непосредственно в «малиновых башмаках»). А «малиновые штиблеты» Бени есть в том же рассказе, что и надгробная речь, немного раньше (и, кстати, рядом с упоминанием о смертоносном автомобиле):
«– Стыд, мосье Тартаковский, в какой несгораемый шкаф упрятали вы стыд? Вы имели сердце послать матери нашего покойного Иосифа сто жалких карбованцев <…>
Тут Беня сделал паузу. На нем был шоколадный пиджак, кремовые штаны и малиновые штиблеты.
– Десять тысяч единовременно, – заревел он <…> А если нет, тогда выйдем из этого помещения, мосье Тартаковский и сядем в мой автомобиль…»
Возвращаясь к надгробным речам, образец философски-объективного, чуть ли не удовлетворенного, отношения к смерти находим у Толстого:
«Александр Первый для движения народов с востока на запад <…> был так же необходим, как необходим был Кутузов для спасения и славы России <…> Представителю русского народа, после того как враг был уничтожен <…> русскому человеку, как русскому, делать было больше нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер» («Война и мир», т. 4, ч. 4, гл. 11).
Ср. бендеровскую эпитафию Паниковскому:
«Но общество не хотело, чтобы он жил за его счет. А вынести этого противоречия во взглядах Михаил Самуэлевич не мог <…> И поэтому он умер».
…Какое отношение имеет это к виньеткам? Разве то, что в идеале они стремятся к некой неоспоримой лапидарности, иными словами – надгробности. Участившиеся смерти вроде бы должны близить момент истины, но предвидимая реакция Козлевича и Балаганова заранее расхолаживает. Пока что пополняю «посмертный» файл, натаскивая себя равнением на классиков.
Крымская логоцентрическая
В Гурзуф мы попали заботами щедрого друга-литератора, предложившего свозить нас из Москвы на машине во все еще существующий Артек – по дружбе и в видах прочтения мной все еще съезжающимся туда пионерам из ближнего зарубежья лекции о том, что такое стихи и как их понимать. Лекция, впрочем, не состоялась, но мы целую неделю провалялись на пустынном пушкинском (ныне – Пионерском) пляже, наслаждаясь – при доброжелательном попустительстве милиции и вопреки отрезвляющему предупреждению Гераклита – купанием в волнах, некогда бежавших лечь к ее ногам.
В остальном Гурзуф скорее разочаровал своей разнообразной бедностью и нерасторопностью. Эра социализма там как бы уже закончилась, а эра капитализма еще не начиналась. В кафе и ресторанах официанты неизменно приносили заказанное в самом причудливом порядке и нашим жалобам непритворно удивлялись, ссылаясь на произвол поваров, чем напомнили мне российских редакторов, находящихся в рабской зависимости от верстальщиков. Поэтому в спорах, кому должен принадлежать Крым – России или Украине, я склонялся к тому, чтобы вернуть его туркам, а в ответ на возражения спутников, в Турции, в отличие от меня, побывавших, угрожал вообще отдать его генуэзцам, а то и древним грекам или римлянам.
На один день мы небольшой компанией отправились в Коктебель, в осуществление моей давней мечты вторично войти и в эту реку времен. В течение двух десятков лет я бывал в Коктебеле чуть не каждый год, полюбил его выжженый серо-сизый пейзаж, дикие пляжи, труднодоступные бухты и горные перевалы, перезнакомился со всей наезжавшей туда литературной богемой, научился разбираться в камешках (чтобы мало-мальски понимать соответствующие стихи Мандельштама, уже – и еще – ходившие в списках), и даже мазаться килом и вот теперь, после тридцатилетнего перерыва, решил полюбопытствовать – съездить.
Водитель-экскурсовод, владелец комфортабельного микроавтобуса, который подрядился повезти нас за 200 баксов, оказался бывшим работником гурзуфской милиции, симпатичным грамотным дядькой, угощавшим нас вкуснейшими блинами с черникой, наготовленными его женой. Не догадываясь, что его слушатели сплошь словесники, он с первой же минуты стал разворачивать перед нами парчовый узор своего краеведческого нарратива. Коллективных экскурсий я не люблю с детства, так что эта стилистика была для меня внове и поразила своей беззастенчивой литературностью, достойной внимания ОПОЯЗа и Риффатерра.
Начал он с деконструкции банального представления, будто жемчужиной Крыма является Ялта, – а не, подразумевалось, его родной Гурзуф. Он предложил нам вникнуть в глубинный смысл образа жемчужины и рассуждениями о том, что жемчужина по своей природе (как сказал бы Аристотель, physai ) находится внутри, то есть в сердцевине, то есть в середине содержащей ее раковины, шаг за шагом подвел нас к идее, что жемчужиной может считаться только то, что находится на равном расстоянии от периметра целого. Далее решение приоритетного спора (типа вопроса о родине Гомера) не составляло проблемы: Ялта такому определению не соответствовала, а соответствовал Гурзуф, в доказательство чего приводились сведения о его отстоянии ровно на 106 километров от важнейших достопримечательностей Крыма (каких не помню, но в цифре уверен); это было просчитано водителем по карте, а затем проверено по спидометру.