Чтение онлайн

Но в результате очередных выборов сандинисты потеряли власть, а пришедшее им на смену правительство потребовало немедленной эвакуации лаборатории - им не верилось, что советские ученые изучают климат и прибрежный шельф острова.

Конечно, новым властям страны безумно хотелось выяснить, чем у них на острове занимаются русские вкупе с кубинцами - не иначе, как подготовкой мировой революции, но на территорию лаборатории они вторгнуться не посмели, прежде всего благодаря твердости и хладнокровию Рауля. Он сослался на межправительственное соглашение, гарантировавшее лаборатории особый статус, и пригрозил не только ожесточенным сопротивлением (кубинская охрана была вооружена до зубов), но и грандиозным международным скандалом.

Когда наиболее громоздкая часть оборудования была уже вывезена, самые экстремистски настроенные представители новой власти добились-таки права участвовать в ликвидации русской лаборатории. К счастью, за несколько часов до начала ликвидации об этом стало известно офицеру по фамилии Павлов, отвечавшему за безопасность лаборатории с советской стороны. Понимая, что ему со своим малочисленным отрядом вряд ли удастся выстоять против многочисленных экстремистов, на этот раз вооруженных не хуже его боевиков, Павлов решил не испытывать судьбу и, не мешкая ни секунды, собрал самих ученых и тех, кому доверял, быстро перенес из лаборатории все, что успел, в заранее подготовленный тайник и залил его бетоном.

Ворвавшейся группе экстремистов, среди которых находился и Тим Рот, оставалось довольствоваться лишь тем, что не успели спрятать советские специалисты.

Тем временем Павлов, великолепно говоривший по-испански, очень вежливый, но довольно угрюмый и немногословный, дождавшись, когда закончится, как он сказал, "проправительственная вакханалия", выбрал момент, остался наедине с Раулем и неожиданно проговорил по-русски: "А я ведь у вашего деда учился!" Эта фраза была для Рауля паролем, после чего Павлов показал Раулю, где спрятана та часть оборудования, которую не удалось вывезти, и попросил, не приказал, а попросил ее сберечь. Этого для исполнительного Рауля было вполне достаточно.

Все русские и кубинцы были выгнаны с острова. И только для Рауля сделали исключение: скорее всего потому, что он смог убедительно доказать, что для новой власти он не только не представляет никакой опасности, но и даже может принести пользу. Так Рауль остался один. С теми местными, кто работал у русских, он поддерживал добрые, но официальные отношения. Он шел на любые уловки, чтобы сберечь то, что ему было поручено охранять.

Из никарагуанских газет Рауль узнавал все новости в мире: и о перестройке, потом и о развале Советского Союза - эти вести не только глубоко взволновали, но и взбесили его. Все, ради чего жил и подвергал себя смертельному риску его дед и погиб его отец, было в одночасье поругано и уничтожено какими-то жалкими карьеристами и властолюбцами - именно так он в своем глухом одиночестве воспринимал Горбачева и Ельцина.

Несмотря на то что деньги, оставленные Павловым, давно закончились, Рауль продолжал оставаться на вверенном ему посту, сберегая тайну, достойно исполняя до конца свой долг и ожидая посланцев партии, которая, он был твердо уверен в этом, не могла забыть о нем, своем верном солдате. Задавая Савелию вопрос: "Вы из Москвы?", Рауль страстно желал услышать согласованный с Павловым пароль: "Да. И хорошо помню сеньора Хосе!". Но Савелий не знал этих слов. И хотя этот русский парень ему чем-то понравился, Рауль отогнал возникшее чувство симпатии. Русский из современной Москвы, да еще прилетевший из Нью-Йорка, из главного логова врага, никак не мог быть ему соратником и другом.

И Рауль опять замкнулся в своем гордом одиночестве, снова набираясь терпения для бесконечного ожидания связного.

Наткнувшись на непреодолимое препятствие в виде многометровой бетонной подушки и не добившись ничего путного от Рауля, Савелий понял, что дальнейшее его пребывание на острове в данных обстоятельствах лишено всякого смысла. Щедро заплатив старому Киламбе и тепло попрощавшись с Окоталь, Савелий решил вернуться в Нью-Йорк. Когда он прилетел в международный аэропорт Манагуа, Самсон встретил его радостно-счастливой белозубой улыбкой. По всей видимости, этот сюрприз устроил ему старый Киламбе.

– Очень рад видеть тебя, Самсон!
– радушно проговорил Савелий.

– Нет, это я рад видеть уважаемого гостя моей страны!
– с важностью произнес тот, продолжая улыбаться, потом протянул Савелию какой-то внушительный пакет.

– Что это?

– Подарок для вашей любимой!

– Но что это?
– повторил Савелий.

– Игуана!
– произнес он с таким видом, словно вручал ему действительно царский подарок.

– Игуана?
– растерялся Савелий.

– Да, царская игуана!
– кивнул тот и тут же поправил сам себя: - Царица среди игуан!
– Самсон подцепил кусок плотной бумаги и приоткрыл Савелию одну сторону клетки, в которой действительно сидела живая игуана какой-то удивительной расцветки.
– Такая расцветка бывает только у этой разновидности, пояснил он.
– А царской ее прозвали за эту вот корону вокруг головы... Видите?

– Да, действительно очень похоже на корону, - проговорил Савелий, размышляя о том, как бы отказаться от такого лестного подарка.
– Спасибо, конечно, но я не могу принять столь ценный подарок...

– Если бы вы сами собрались его купить, то он действительно обошелся бы вам в тысячу баксов, а мне он стоил всего семьдесят пять долларов.
– Самсон гордо выпрямился.

– Но я все равно не могу его принять!

– Почему?
– насторожился парень.

– На таможне не пропустят, - ляпнул Савелий первое, что пришло в голову.

– Таможенную пошлину я уже оплатил, а для американских таможенников наша эпидемстанция выдала официальный сертификат, который признают ваши власти, вот!
– Он вытащил из-за пазухи документ и вручил Савелию.
– Можете не беспокоиться: мной и моими приятелями уже был запущен пробный шар месяца три назад, и все прошло как надо.

– Надеюсь, что и мой сын будет доволен, - вздохнул Савелий...

– И не сомневайтесь!
– обрадованно воскликнул тот.
– А теперь пошли к машине...

– Зачем?
– нахмурился Савелий.

– Как зачем? Помнится, вы вроде бы хотели взглянуть на мои картины, или раздумали?

– Ни в коем случае!
– возразил Савелий, а про себя чертыхнулся: и как это он мог забыть о своем обещании?
– Просто я не ожидал, что ты их привезешь сюда...
– пояснил он.

Когда Самсон открыл багажник, Савелий даже присвистнул от удивления: на него смотрело его собственное изображение! Картина была написана в столь не-обычной манере, что Савелий несколько минут стоял, молчаливо рассматривая ее, и никак не мог понять, каким образом художник добился того, что изображение казалось объемным. Кроме того, сам сюжет картины был настолько оригинален, что ее можно было рассматривать сколь угодно долгое время и все равно находились все новые и новые неожиданные детали. Казалось, что все нарисованное на этой картине живет своей собственной, особой жизнью. Это впечатление усиливалось еще и тогда, когда ты начинаешь как бы играть с ней: застыл ты, застывает и картина, начинаешь двигаться - оживает и она.

Центром композиции был сам Савелий, чуть сбоку от него раскинулось море. В первый момент кажется, что изображенный на картине Савелий смотрит на тебя, но стоит вглядеться - и начинаешь понимать, что взгляд Савелия направлен в море, на одинокий, затерявшийся среди вздымающихся волн белый парус. Но когда зритель утверждается наконец в этой мысли, его вдруг начинают обуревать сомнения: прав ли он? И как только появляются эти сомнения, то его внутреннему взору открываются бескрайние просторы Великого Космоса, и становится понятно, что взгляд Савелия направлен именно в этот Космос, несущий в себе заботу обо всей Вселенной.