Чтение онлайн

Лиззи

15 ноября 1998 года

Впервые я взялась за нож прошлой весной — это случилось случайно, когда я чистила яблоко. Лезвие скользнуло по подушечке пальца, и мгновенно хлынула боль, а за ней — кровь. Но вместе с этим пришло странное чувство ясности. Я хорошо запомнила тот день — он был плохим. А потом стало чуть легче.

В следующий раз я причинила себе боль почти случайно — с миской кипящей овсянки. Помню, будто это было вчера: я сидела на диване с горячей миской на коленях, смотрела на кашу, и медленно наклонила миску, позволяя себе почувствовать обжигающий ожог на ногах. Густая, раскалённая каша просачивалась сквозь колготки, обжигала кожу, словно тысяча иголок.

Боль была мгновенной. И она была прекрасной.

В третий раз это уже не было случайностью, хоть выглядело вполне правдоподобно. Я специально села у камина в ночной рубашке, вытянув ноги к огню, и сидела неподвижно, каждый раз, когда на мои голые ноги падали искры. Только когда кусок раскалённого угля попал на край рубашки и поджёг её, семья заметила, что я делаю. Даже тогда, срывая с меня пылающую ткань, никто не задал лишних вопросов — они списали всё на беспечность ребёнка, сидящего слишком близко к огню.

До этого я раздирала кожу ногтями или обжигалась в ванне, когда давление в голове становилось невыносимым. Но ничто не давало такого покоя, как острое лезвие.

С тех пор я стала рабой боли.

Временного избавления.

От той боли, которую никто не видел.

От боли в моей голове.

Я тщательно скрывала шрамы — носила браслеты до локтей и мешковатую одежду. Я берегла свою тайную отдушину как нечто, от чего зависела моя жизнь, потому что, если быть честной, в худшие дни — так и было.

Моим оружием стал нож, а моим полем битвы — собственное тело. Я вела войну внутри себя, уничтожая те части, которые нельзя было исцелить. Сначала — внутренняя сторона бёдер. Когда там не осталось места, я перешла к животу, потом к груди, а в итоге — к запястьям. Временное облегчение от внутренней пытки стало для меня игрой с ножами, пока другие девочки играли с куклами. Я умела прятать следы. Резала ровно настолько, чтобы стало легче, но не так, чтобы это заметили. В конце концов, именно внимание когда-то и стало началом всей этой войны.

И я не чувствовала вины.

Я делала это ради себя.

Я пыталась выжить — и, наконец, нашла способ прожить день, не желая умереть.

***

— Что случилось? — в десятый раз спросил Хью, с тех пор как я пришла к нему. — Я вижу, что-то не так.

Мы сидели в его домике на дереве. По идее, должны были читать, но вместо этого он волновался. За меня.

— Хью, у меня всё нормально, — в десятый раз ответила я. — Перестань переживать.

— Не могу. — Он потянулся и провёл пальцем по переносице. — Когда ты тревожишься, у тебя тут появляется маленькая морщинка.

— Правда?

— Да, она еле заметная, но есть, — объяснил он, взглянув мне в глаза.

— Так что я знаю, что тебя что-то беспокоит.

Я тяжело вздохнула — знала, что он не отстанет, — и призналась:

— Это из-за кошмаров.

В его глазах появилось беспокойство.

— Они снова часто снятся?

Я кивнула.

— А та женщина? — Он не усмехнулся и не посмеялся. Он действительно переживал. — Ты её тоже видишь?

— Мне нельзя об этом говорить. — Это злило отца, а я не могла позволить себе лишний раз нарываться. — Ты же знаешь. — Ты можешь рассказать мне всё, — упрямо сказал Хью. — Я хочу услышать, Лиззи.

Я скептически приподняла бровь:

— Ты хочешь услышать о моих ментальных галлюцинациях? — Ты не сумасшедшая, Лиззи. — Он взял меня за руку и усадил себе на колени. — И не бредишь. — Обняв меня крепко, прижал к себе. — Но, возможно, ты слегка чудная.

— Придурок, — фыркнула я, толкнув его в живот локтем. — Знаешь, что говорят про чудиков?

— Что они тянутся к другим чудикам? — с улыбкой предположил он.

— Наверное, поэтому я так от тебя без ума.

Моё сердце пропустило три удара подряд.

С иррациональным восторгом я прижалась к нему крепче, мечтая никогда больше не разъединяться.

— Хью?

— М-м?

— Как думаешь, она настоящая?

— Та страшная женщина?

Я кивнула.

— Та, что в моих снах.

— Я никогда не видел, что у тебя в голове, — сказал он искренне. — Но я помню, что мы видели тогда, Лиззи. И если ты говоришь, что это она — я тебе верю.

— Правда?

— Да. — Он отстранился, чтобы посмотреть на меня. — Верю. — Кажется, ты первый, кто поверил, — прошептала я, вцепившись пальцами в его худи. — Спасибо.

— Не благодари за то, что я тебе верю, — сказал он с болью в голосе. — Поблагодари меня, когда я поймаю её и докажу всем, что мы говорили правду.

Мои глаза расширились:

— Ты хочешь поймать её?

Он кивнул:

— Ещё бы. Я точно это сделаю. — Усмехнулся. — Она не из тех чудиков, которых мы принимаем в наш клуб.

Меня передёрнуло от отвращения.

— Определённо нет.

— Когда я её поймаю, первым делом — в автомойку, — продолжил он, уголки губ подёргивались от сдерживаемого смеха. — И не просто в обычную, а в платиновую. Дважды. А потом — болгаркой когти шлифовать.

Я не смогла удержаться от смеха. Потому что Хью сумел превратить нечто чудовищное — в нечто, над чем можно хоть немного посмеяться.

МЫ ВСТУПАЕМ В НОВОЕ ТЫСЯЧИЛЕТИЕ ИЛИ НЕТ?

Хьюи

31 декабря 1998 года

— Кто готов встретить новое тысячелетие? — спросил Гибси, вальяжно входя в мою комнату в канун Нового года с праздничным серпантином в зубах. Увешанный коробками с шоколадками из рождественских наборов и в дурацком колпаке, он устроился на моём кресле-мешке, полностью экипированный, чтобы встретить Новый год.

— Ты на год ошибся, Гибс, — ответил Фели, не отрываясь от игры, в которую мы играли.

— Да знаю я, Фели, — фыркнул Гибси, раздражённо. — Я и спрашиваю: кто Готов его встретить.

— Он имеет в виду, что новое тысячелетие начнётся в 2000-м, Гибс, — спокойно объяснил я, продолжая громить Фели в FIFA. — А сейчас ещё 1998-й, парень.

— Так почему он тогда сказал, что это будет в следующем году? — с недоверием переспросил он.

— Потому что он прав, — сухо отозвался Фели. — Это и правда будет в следующем году.