Чтение онлайн

— Сто долларов. — Оказывается, он тоже пьян, раздражен и зол, что надо еще вкалывать, и жара.

— А в долларах можно?
– Я поспеваю за ним и вопрошаю чуть не на бегу. Выглядит, будто заискиваю. Весь во власти его настроения и произвола.

— Даже лучше... — бросает он, несколько, наконец, смягчившись и удостоив ответа.

Я остаюсь один. Выхожу на свет. Спохватываюсь, что это почти три тысячи. И что я забыл спросить, когда приезжать и сколько продлится ремонт.

Здесь солнце и удивительна утренняя прохлада и свежесть у моря. У мамы прямо на кончике облезшего на солнце носа кусочек еще не содранной кожицы, как болячка.

Мама в этой праздничной приморской свежести курорта говорит, что, «может быть, это и как мания величия звучит (потому что на самом центре кончика носа у нее, конечно, болячка), но не мог бы я всех и свои дела мерить по ней?» — Она говорит по-девчоночьи порывисто, увлеченно и неуверенно, сомневаясь в реалистичности вообще того, что сказала. А я и так всех по ней меряю. Все, всех и себя.

Радостно и хочется плакать. Потому, что она жива, а я чувствую, что сейчас проснусь. И больше не будет этой свежести приморского курорта, и утра, и солнца вокруг мамы. А мама пахнет морем...

Проснулся встать.

Томка, обняв во сне ласково руку, не сразу пускала...

Это не первый раз.

Я где-то в общежитии. Соседа нет или он спит. Ко мне приходит женщина. И ведет себя просто. И нагота спокойна. И она куда-то выходит в дверь, в душ прямо напротив, и пропадает и теряется, и выбирается по длинным коридорам. И возвращается..., преследуют ее много веселых и шумных. И сосед просыпается и любопытен. Мне надо заново пройти десятый (последний) класс школы. Я все больше и больше пропускаю занятия, безбожно отстаю, так что нет никакой надежды наверстать. Постоянно чувствую нарастающую перспективу провала, и во сне вспоминаю, что я давно все это прошел и сдал, и что мне это совсем не надо, и надо бросить эту придуманную затею. Пора мне платить за-это мое общежитие — гостиницу на 116 км, где в соседнем таком же доме женское общежитие, и туда меня беспрепятственно пропускают, и у меня там много подружек, радующихся мне сразу целыми комнатами и вместе ласковых со мной. Но мне надо расплатиться за фешенебельную гостиницу в Ленинграде и выписаться и успеть на занятия. А электричка отходит от платформы на другом пути, от которого я отделен железнодорожными путями и другой пустой платформой, и мы опоздали. Но подходит проходящий скорый, и мы на нем хотим догнать электричку. И темные зимние пути вечером. Мы вместе с людьми сходим с платформы в конце ее, и мимо водонапорной кирпичной башни утоптанной в снегу дорожкой выходим в городе Грязи, где меня берут не в районную больницу, где я начинал работать, а посылают в участковую, где надо все начинать сначала, и в деревне, и это хорошо и тревожно и мне дают теплое жилье. И с этой платформы по дорожке мимо перекидного моста я выхожу в Сызрани. А надо из общежития успеть к семнадцати тридцати, то есть к половине пятого вечера на электричку в Куйбышеве, чтобы ехать в командировку сюда от военкомата в составе военно-призывной медицинской комиссии. А счет в дорогой гостинице в Ленинграде растет с каждым днем, и я боюсь там показаться, и мы бегаем внутри здания с высокими окнами в конце коридора, по красным дорожкам, по переходам и лифтам от «метрдотеля» или швейцара в красной ливрее с золотыми петлицами, и мне надо успеть сюда учиться сегодня. А из Ленинграда поездом ехать два дня, а у меня еще не куплены билеты. И большой вокзальный зал. И автоматические камеры хранения. И мороженое. И дети. И поезда в разные стороны уходят, как те электрички, и мы отстаем. И через Павелецкий, и товарняки, и с рюкзаками, и какой-то крюк чрез середину России...

И воспоминание, что я давно окончил и школу, как спасение! И институт тоже позади. И мне не надо поступать! И что все это сон.

И я просыпаюсь дома. И это был сон.

А теперь жена зовет завтракать.

Надо идти.

Успел ли я дописать все?...

— А вот почему, скажите, Михаил Львович... Я, когда была в Святых местах,... Вы знаете, я в тридцать лет крестилась и сына крестила... Почему я?.. Там есть место, где по преданию Христос оставил след от ступни, когда вознесся... Вы помните, он при своих учениках возносился?... Это же во всех четырех Евангелиях сказано... Они были свидетелями. А это место, как это ни странно, принадлежит мусульманину... — она суетливо хихикнула.
– И он берет за вход на его землю с каждого по доллару... Почему я не заплатила? Затесалась в толпу и прошла со всеми мимо хозяина бесплатно. Он не заметил.

— Вы спрашиваете, почему в святом для христиан месте воровали?

— Я так не думала, — отклонила мою прямолинейность укоризненной улыбкой считающая себя интеллигентным человеком Преподавательница музыки.

— Может быть, это символ всегдашнего вашего поведения во всех ваших отношениях со всеми людьми? В том числе и с самыми значимыми для вас? С отцом, с матерью, с мужем, с сыном? Ото всех хотите что-то получить, не заплатив свой «доллар»? Имея все, что имеют любящие люди, остаетесь без ничего, занятые своей хитростью, а не ими? На от-.ща обижены. Матери доказываете, что она плохая мать. Мужа, доказав ему, что он не достаточно возвышен, потеряли. Сын наркоман... Может быть вы во всем, как и в гостях у мусульманина, хотите перехитрить своего Бога!?..

* * *

Ватрушкин всегда работал.

Казалось, он и спал с компьютером.

Как-то ему пришлось выехать на похороны тетки в родную деревню. После отпевания вышел на крыльцо. Огляделся. Леса вдалеке, поля, речка, луг. Простор. Потянулся, говорит жене:

— Я говорил, надо было ноутбук купить. А так чего делать? Пустота какая! От скуки сдохнешь!

— Надо было, конечно. Кто спорит?
– виновато отвечала жена.
– Купим!

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу И милость к падшим призывал.

А. С. Пушкин

Пушкин для меня божествен, как Земля, как воздух и вода, как мама и папа. Он был до меня. Он был всегда. Он и меня и их создал.

Но в какую-то пору открываешь, что Александр Сергеевич Пушкин еще и такой же, как ты, живший в своем времени, со своим отчеством и именем, пристрастный человек. Умный или глупый, зависимый и свободный, правый и неправый для тебя.

Одиннадцатилетняя дочка учит наизусть «Евгения Онегина», и верит, и задает вопросы, и сама догадывается и смеется...

И оказывается, что она тебе - дороже всех Пушкиных!

И что ты не хочешь, чтобы ее преклонение перед любым из боготворимых тобою испортило ей жизнь. Не хочешь, чтобы она осталась беззащитной перед их предрассудком, ошибкой, обманом, шуткой, лицемерием, просто небрежностью, неточностью.

Оказывается, я хочу, чтобы дочь читала не Пушкина, а Александра Сергеевича Пушкина. Чтобы она узнавала в изложении гениального поэта тревоги, мнения и мысли более опытного пока что, но такого же,, как она, необыкновенного обыкновенного человека.

* * *

Когда папа рассказал, что евреи ни перед кем не снимают шапки, я это понял по-своему, что мои предки никогда не перекладывали своих решений ни на кого, не жили мнением авторитетов.

Позже, когда я процитировал ему В.В. Маяковского: «Делать жизнь с кого? Делайте ее с товарища Дзержинского!», папа сказал:

—Дурак!

— Что так?.

— Жизнь надо делать с самого себя! И проговорил другие слова поэта:

«Дорогие поэты московские,

Я прошу вас, меня любя,

Не делайте под Маяковского,

А делайте под себя!»

Я был очень удивлен, когда узнал, что папа знает Маяковского.

* * *

В поликлинике детский участковый доктор сделала Дашке болезненный укол тавегила в попу и сказала моей дочери, что ей не надо выходить на улицу, и что придется посидеть дома, пока не пройдет кашель - «может быть аллергического происхождения». В общем, в школу пока не ходить!

У нас суббота тоже нерабочий день. Мы рассчитывали отоспаться и подольше поваляться в постели, но зазвонил телефон. Я услышал, как жена настаивала:

— Ну, вы представьтесь, пожалуйста!.. Сейчас...
– и передала мне трубку.
– Цеся Борисовна какая - то!

Я без энтузиазма просунул трубку между подушкой и ухом:

— Доброе утро!

— Здравствуйте!
– Слышно было, как из соседней комнаты.
– Это звонят из Америки.

Из Америки, так из Америки!... Татьяна Васильевна что-то говорила Кто-то оттуда ее обо мне спрашивал, и она дала мой телефон... Все равно уже разбудили!...

— Это говорит Цеся Борисовна. Может быть, вы помните?! Правда, прошло больше двадцати лет, как я к вам обращалась, - канючил унылый, но членораздельный женский голос, готовый сразу оскорбиться. – Не могла бы я отнять у вас пять минут вашего времени? – Удивительно как она объединила слова тоном, будто предупредила: «отнять ... вашего».