Чтение онлайн

В этом томе рассказывается о становлении Соединенных Штатов Америки — от рыхлой группы небольших разрозненных колоний, приютившихся на атлантическом побережье Северной Америки и окруженных зачастую враждебно настроенными индейцами и владениями недружественных европейских держав, до ведущей позиции в мировой политике и экономике. Основное внимание уделяется внешней политике США и попытке поместить её в контекст постоянно меняющейся международной системы. Также рассматривается глубокая формирующая роль, которую сыграли внешние отношения в эволюции внутренних институтов и ценностей Америки.

Внешняя политика с самого начала занимала центральное место в жизни страны. Внешняя помощь была необходима для рождения независимых Соединенных Штатов; озабоченность международной торговлей и внешними угрозами оказала решающее влияние на форму правления, созданную на Конституционном конвенте 1787 года. Внешняя политика формировала политическую культуру новой нации.

Она сыграла важную роль в обеспечении политического эксперимента молодой республики и в исходе Гражданской войны. В течение второго полного столетия существования государства и далее она стала ещё более важной для процветания и безопасности Соединенных Штатов. Устойчивая идея изоляционистской Америки — это миф, который часто удобно использовать для поддержания самооценки невинности нации. На самом деле, начиная с 1776 года, Соединенные Штаты являются активным и влиятельным игроком в мировых делах. Внешняя политика оказывает огромное влияние на жизнь американцев.

Американцы считают себя миролюбивыми, но мало какая страна имеет такой опыт войны, как Соединенные Штаты. Действительно, начиная с Американской революции, у каждого поколения была своя война. Вооруженные конфликты помогали укреплять узы государственности, воспитывали национальную гордость и создавали мифы об исключительной добродетели и несокрушимости нации. Начиная с Американской революции и до наших дней, войны также устанавливали километровые столбы на пути нации к мировому могуществу.[3] Американские конфликты XIX века позволили завоевать континент и получить заморские территории. Затяжная и кровопролитная гражданская война в Европе в двадцатом веке положила конец традиционным великим державам, переместив центр тяжести мировой политики и экономики через Атлантику в Соединенные Штаты. Распад Советского Союза в конце полувековой холодной войны оставил Соединенные Штаты единственной сверхдержавой в однополярном мире.

На протяжении всей своей истории Соединенные Штаты придерживались своеобразного подхода к внешней политике. Набор предположительных идей и общих ценностей определял отношение американцев к себе и другим, а также то, как они вели себя с другими народами, реагировали на события за рубежом и пытались их формировать.

С самого рождения нации — даже когда для этого было мало оснований — американцы разделяли веру в судьбу своей страны.[4] Представители революционного поколения без колебаний использовали слово «империя», хотя для них оно означало совсем не то, что для европейцев. Джефферсон представлял себе «империю свободы», ожерелье независимых республик, разбросанных по всей Северной Америке. Для поколения 1840-х годов «Судьба Америки» должна была распространиться по всему континенту и даже за его пределы. Когда Соединенные Штаты разгромили Испанию в 1898 году, это стало сигналом для американцев и других людей о становлении зрелой нации в качестве крупной державы. «Величайшая судьба, которую когда-либо знал мир, принадлежит нам», — провозгласил из Лондона посол Джон Хэй.[5] В разгар Первой мировой войны Вудро Вильсон провозгласил для Соединенных Штатов то, что он считал их законной ролью мирового лидера. Хотя его идеи были отвергнуты американцами ещё при его жизни, они продолжают вдохновлять лидеров США и в XXI веке. После Второй мировой войны власть и влияние нации стали настолько велики, что двадцатое столетие стали называть американским. В 1990-х годах госсекретарь Мадлен Олбрайт называла Соединенные Штаты «незаменимой нацией».

Американцы придерживаются неоднозначных взглядов на международный порядок и своё место в нём. С одной стороны, их манили богатства мира. Жажда торговли с другими странами побудила их в 1775 году восстать против меркантилистских ограничений Британии. Первые американцы рассматривали международную торговлю как необходимое условие своего экономического благополучия и политической свободы. Взяв на вооружение идеи европейских мыслителей эпохи Просвещения, некоторые даже рассматривали свободную торговлю как средство преобразования самой природы международной жизни.[6] По мере того как страна переходила от коммерческой к индустриальной экономике, иностранные рынки и возможности для инвестиций продолжали рассматриваться как важнейшее условие процветания и стабильности нации. Конечно, американцы часто горячо спорили о важности внутренних и внешних рынков и о приоритетах, которые следует отдавать защите отечественной промышленности или стимулированию внешней торговли, в результате чего тарифная политика порой становилась весьма спорным вопросом. Однако со времен революции и до наших дней стремление к экономическим интересам обеспечивало высокий уровень глобального участия.

С другой стороны, американцы часто воспринимали себя как отдельный народ. Революционное поколение восстало не только против Британии, но и против уклада Старого Света. Европейская история стала «кратким изложением тех зол, которых Америка избежала», — радовался в начале XIX века один юрист из Кентукки.[7] Американцы ассоциировали обычные отношения между странами с королевской властью и считали их отвратительными. Они отвергали реальную политику и осуждали традиционную дипломатию, по словам Томаса Джефферсона, как «вредителя мира во всём мире».[8] Они считали себя предвестниками novus ordo seclorum, нового мирового порядка, в котором просвещенная дипломатия, основанная на свободной торговле, создаст благотворную систему, которая будет служить широким интересам человечества, а не эгоистичным потребностям монархов и их дворов. В начале национального периода американцы демонстрировали свою самобытность, отвергая атрибуты европейской дипломатии, даже обычную официальную одежду, и отказываясь назначать послов — ранг, ассоциирующийся с европейской королевской властью. По мере того как Соединенные Штаты становились мировой державой, они примирились с традиционной дипломатической практикой. Но американцы продолжали считать себя отличными от своих европейских предшественников и предвестниками нового мирового порядка. Для Вильсона Великая война как никогда ранее показала безумие европейской силовой политики, побудив его изложить концепцию реформирования мировой политики и экономики в соответствии с американскими принципами. Открытая дипломатия, разоружение, свобода морей, свободная торговля и самоопределение национальностей, по его мнению, способствовали бы миру и процветанию всех народов.

Начиная с основателя колонии Массачусетского залива Джона Уинтропа, который говорил о «городе на холме», Джефферсона и Вильсона, и заканчивая Джорджем Бушем-младшим с его рвением перерожденца, американцы продолжают считать себя избранным народом с провиденциальной миссией, «Божьим американским Израилем», как называли его пуритане.[9] Они гордились своей предположительно уникальной невинностью и добродетелью, «самым нравственным и щедрым народом на земле», по словам Рональда Рейгана.[10] Они чувствовали особую обязанность распространять благословения свободы на других. Начиная с красноречивого спора Джона Куинси Адамса и Генри Клея о поддержке США греческого восстания против Турции в 1821 году, они часто спорили о том, как лучше выполнить эту миссию: с помощью того, что Адамс назвал «благотворным сочувствием нашего примера» — создав у себя дома общество, достойное подражания, или с помощью активного вмешательства.[11] В зависимости от состояния нации, её положения в мире и склонностей её лидеров, они варьировали своё рвение к распространению благословений свободы, но сохраняли чувство особой добродетели и уникальной судьбы.

Идеал провиденциальной миссии стимулировал стремление творить добро в мире, проявлявшееся в деятельности торговцев, миссионеров и просветителей, зачастую являвшихся передовым отрядом внешней политики страны. Она также лежала в основе вильсонианской мечты о Соединенных Штатах как мировом лидере и мире, реформированном в соответствии с её принципами. В XXI веке расширение свободы даже было объявлено основой безопасности США. «Выживание свободы на нашей земле все больше зависит от успеха свободы в других странах», — провозгласил Джордж Буш-младший в 2005 году. «Лучшая надежда на свободу в нашем мире — это расширение свободы во всём мире».[12] Ощущение особой судьбы порой порождало и высокомерие. Презрение к коренным народам и мексиканцам подстегнуло Америку в её стремительном продвижении по континенту, в результате чего индейцы неуклонно продвигались на запад, оказавшись на грани исчезновения, и отвоевали у Мексики треть её территории. Аналогичные настроения привели к установлению колониального правления над филиппинцами и пуэрториканцами, а также к созданию протекторатов на большей части Карибского бассейна. Начиная с неудачного вторжения в Канаду в 1775 году и заканчивая вторжением в Ирак в 2003 году, американское чувство своей великой исторической миссии даже оправдывало распространение благословений свободы силой. Уверенные в своей правоте, американцы с уверенностью ожидали, что их примут как освободителей.

Ироничный результат во многих случаях привел к активизации националистической оппозиции.

Отношение к расе усилило это чувство культурного превосходства. Соединенные Штаты возникли как рабовладельческая страна, и рабство оказывало сильное влияние на её внешнюю политику вплоть до его отмены после Гражданской войны. Рабство поддерживалось псевдонаучными идеями XIX века о расовой иерархии, согласно которым высший ранг отводился белым англосаксам, а низшие позиции — другим расам по признаку тёмного цвета кожи.[13] Взгляды американцев на расовую принадлежность и чувство культурного превосходства позволяли легко оправдывать экспансию и империю. Имея дело с «варварскими» средиземноморскими и малайскими «пиратами», «фанатичными» и «ленивыми» людьми испанского происхождения, «непостижимыми» вьетнамцами, китайцами и японцами, американцы XIX века часто применяли высокопарный подход, основанный на чувстве расового превосходства. Научный расизм был дискредитирован в XX веке, но более тонкие его формы продолжают оказывать влияние на взаимодействие США с другими народами и странами.

Идеологический пыл и мессианство, наложившие печать на внешнюю политику США, уравновешиваются противоположными тенденциями. Прагматизм является основой американского характера, и в дипломатии официальные лица США часто проявляли готовность идти на компромисс для достижения жизненно важных целей. Более того, такие дипломаты и политики, как Бенджамин Франклин, Авраам Линкольн и Франклин Д. Рузвельт, пошли дальше, разработав уникальную американскую марку практического идеализма, придерживаясь исповедуемых нацией принципов, но при этом энергично преследуя важные интересы. Когда они придерживались идеологических позиций и отказывались идти на компромисс, как Джефферсон и Джеймс Мэдисон в ответ на британские торговые ограничения в 1805–1812 годах и Вильсон с Лигой Наций в 1919–20 годах, они терпели поражение. На политиков Соединенных Штатов также повлияло то, что Джефферсон в Декларации независимости назвал «достойным уважением к мнению человечества». Их стремление соответствовать своим идеалам и забота о своём положении, по крайней мере, перед некоторыми другими странами, иногда сдерживали агрессивные тенденции нации. Войны и военные оккупации приводили к разоблачению зверств и пыток, вызывая политическую реакцию, которая заставляла менять политику. Как показал аморальный «реализм» Ричарда Никсона и Генри Киссинджера, политика не может существовать бесконечно долго, если она не опирается на самые заветные принципы нации. «Американская совесть — это реальность», — писал обозреватель Уолтер Липпманн в разгар холодной войны. «Она сделает нерешительной и неэффективной, даже если не предотвратит, неамериканскую политику».[14]

Односторонний подход, который часто ошибочно называют изоляционизмом, также стал мощным и устойчивым направлением во внешней политике США. С самого начала американцы решили не изолировать себя от мира, предпочитая пожинать плоды торговли с другими странами. Термин «изоляционизм» вошёл в обиход только после Первой мировой войны. Но односторонний подход казался естественным и необходимым людям, которые считали себя морально выше других и по понятным причинам опасались ввязываться в войны Европы и заражаться её раковой политикой. Бурный опыт младенческой республики в борьбе с иностранными угрозами подчеркивал настоятельную необходимость воздержания от европейских союзов и войн. Односторонность также вытекала из географии. Соединенные Штаты были «благословенны среди наций», — заметил французский посол Жюль Жюссеран в начале 1900-х годов: «На севере у неё был слабый сосед, на юге — другой слабый сосед, на востоке — рыба, на западе — рыба».[15] Действительно, на протяжении большей части XIX века и далее география давала Соединенным Штатам преимущество, которым пользовались немногие страны, — отсутствие серьёзной внешней угрозы, что позволяло им избегать обязательных иностранных обязательств, расширяться и процветать при минимальном отвлечении внимания из-за рубежа. Такая свободная безопасность сделала нацию очень чувствительной к угрозам, поэтому, когда они возникали, американцы иногда преувеличивали их.