Чтение онлайн

Ещё на рубеже двадцатого века некоторые американцы начали утверждать, что мир, уменьшившийся в размерах и ставший более опасным благодаря развитию военных технологий, делает традиционную политику устаревшей. Но потребовалась Вторая мировая война и особенно нападение японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года, чтобы разрушить представление о том, что Соединенные Штаты защищены от внешней угрозы. В эпоху «холодной войны» измученная нация перевернула представления об односторонних действиях. Исторический опыт свободной безопасности помог сформировать преувеличенное чувство, что Соединенным Штатам могут угрожать события, происходящие где угодно. В период расцвета холодной войны Джон Кеннеди мог даже объявить крошечную Гайану на севере Южной Америки жизненно важной для безопасности США. Соединенные Штаты взяли на себя обязательства перед десятками стран, создали военные базы по всему миру и предоставили миллиарды долларов экономической и военной помощи союзникам. Однако сила односторонней традиции была такова, что даже после полувека глобальных обязательств она вновь проявилась в радикально изменившейся международной обстановке эпохи после холодной войны.

Односторонний подход сослужил Соединенным Штатам хорошую службу в течение первых полутора веков их существования, но он также породил самодовольный парохиализм и подозрительность к международным институтам, а также безразличие и даже враждебность к другим культурам и народам. По словам историка Фредрика Логевалля, отчасти благодаря своей исторической обособленности от основного русла мировых событий американцы были избавлены от необходимости вести переговоры и идти на уступки, чтобы выжить и процветать. Они никогда не чувствовали себя «полностью комфортно в грязном мире европейского стиля политики и дипломатии, с его акцентом на прагматичные уступки, приводящие к несовершенным решениям».[16]

Демократическая политическая система Америки также придала своеобразный оттенок её внешней политике. Политические партии возникли в результате ожесточенной внутренней борьбы за ратификацию договора Джея с Великобританией в 1794 году. С тех пор внешняя политика часто становилась предметом ожесточенных партийных споров. Партийные разногласия вызывали бурные дебаты о роли страны в мире. Временами партийная политика мешала эффективной дипломатии. В других случаях оппозиционные партии накладывали необходимые ограничения на политиков и помогали сдерживать непродуманную политику.

Как и в большинстве других стран, внешняя политика США обычно остается уделом элиты, но лидеры должны прислушиваться к демократическому процессу. В некоторых случаях возбужденная общественность подталкивает правительство к действиям. Группы интересов, сосредоточенные на таких вопросах, как вооружение или разоружение, права человека и торговля, неустанно продвигают свои программы. Огромные потоки иммигрантов наводняли Соединенные Штаты в разные периоды их истории и создавали этнические группы, которые, начиная с ирландцев в конце XIX века и заканчивая современными кубинскими и израильскими лобби, пытались склонить правительство к принятию политики, благоприятной для их стран происхождения, иногда выдвигая инициативы, противоречащие более широким интересам США. Чаще всего общественное безразличие или апатия создавали препятствия для политиков, что в двадцатом веке привело к постоянным и все более изощренным усилиям по информированию, «просвещению» и манипулированию общественным мнением. Временами политики прибегали к искажениям и лжи, чтобы продать свои программы. Они преувеличивали иностранные угрозы, чтобы заручиться поддержкой общественности и конгресса. Сделав это, они иногда загоняли себя в рамки, заставляя энергично реагировать на предполагаемые опасности, чтобы избежать риска внутренней политической реакции.

Разделив полномочия в области внешней политики между исполнительной и законодательной ветвями власти, Конституция США добавила ещё один уровень путаницы и конфликтов. Очевидно, что исполнительная власть лучше подходит для проведения внешней политики, чем более многочисленная и по сути разделенная законодательная власть, члены которой часто представляют местные интересы. Джордж Вашингтон создал первые прецеденты преобладания президентской власти. В двадцатом и начале двадцать первого века растущая важность внешней политики и наличие серьёзных внешних угроз значительно расширили полномочия исполнительной власти, породив то, что называют имперским президентством. Конгресс время от времени заявлял о себе и пытался вернуть себе определенную степень контроля над внешней политикой. Иногда, как в 1930-е и 1970-е годы, он оказывал решающее влияние на решение важнейших политических вопросов. В основном же, особенно в сфере военных полномочий, верховенствовал президент. Иногда главы государств считали целесообразным добиваться от Конгресса одобрения своих решений о войне, если не прямого её объявления. В других случаях, особенно в периоды опасности, Конгресс бездумно сплачивался вокруг президента, не задавая важных вопросов о политических решениях, которые оказывались крайне ошибочными.

Своеобразный подход Америки к внешней политике издавна приводил в недоумение и сбивал с толку иностранных наблюдателей. Говоря конкретно о Соединенных Штатах, проницательный французский обозреватель XIX века Алексис де Токвиль предупреждал, что демократии «подчиняются скорее порывам страсти, чем советам благоразумия». Они «отказываются от зрелого замысла ради удовлетворения сиюминутного каприза».[17] В первые годы европейские дипломаты пытались использовать хаос американской политики, подкупая членов Конгресса и даже вмешиваясь в избирательный процесс. В последнее время другие страны нанимают лоббистов и даже специалистов по связям с общественностью для продвижения своих интересов и имиджа в Соединенных Штатах.

Несмотря на претензии на моральное превосходство и презрение к дипломатии Старого Света, Соединенные Штаты на протяжении всей своей истории вели себя как традиционная великая держава, чем американцы осознают или, возможно, хотят признать. Политики Соединенных Штатов часто были проницательными аналитиками мировой политики. Они энергично преследовали и ревностно защищали интересы, которые считали жизненно важными. С точки зрения торговли и территории они вели агрессивную и неустанную экспансию. Они использовали соперничество между европейцами, чтобы обеспечить себе независимость, выгодные границы и обширные территориальные приобретения. От Луизианы до Флориды, Техаса, Калифорнии и в конечном итоге Гавайев они превратили процесс проникновения и подрывной деятельности в тонко настроенный инструмент экспансии, используя присутствие беспокойных американцев в номинально чужих землях для установления претензий и захвата дополнительных территорий. Когда жажда земли была утолена, они распространили американское экономическое и политическое влияние по всему миру. Во время холодной войны, когда выживание нации казалось под угрозой, они отбросили старые представления о честной игре, вмешиваясь в дела других стран, свергая правительства и даже замышляя убийства иностранных лидеров. От основателей восемнадцатого века до «холодных воинов» двести лет спустя, они играли в большую игру мировой политики с определенной долей мастерства.

Если верить расхожим представлениям, Соединенные Штаты добились впечатляющих успехов в своей внешней политике. Конечно, как и все страны, они совершали огромные ошибки и терпели крупные поражения, иногда с трагическими последствиями для американцев и других народов. В то же время, в целом она добилась успехов, не имеющих прецедентов в истории. За двести с небольшим лет она завоевала целый континент, стала доминировать в Карибском бассейне и Тихом океане, помогла выиграть две мировые войны, победила в полувековой холодной войне и распространила своё экономическое влияние, военную мощь, популярную культуру и «мягкую силу» на большую часть мира. К началу XXI века она достигла той «силы гиганта», о которой так мечтал Вашингтон.

По иронии судьбы, по мере роста могущества нации становились все более ощутимыми пределы её власти — суровая реальность, к которой американцы не были готовы историей. Беспрецедентный успех нации породил то, что один британский комментатор назвал «иллюзией американского всемогущества», — представление о том, что Соединенные Штаты могут сделать все, что им взбредет в голову, или, как выразился один острослов, сложное мы сделаем завтра, а невозможное может занять некоторое время.[18] Успех стал восприниматься как должное. Неудачи вызывали сильное разочарование. Когда они случались, многие американцы предпочитали свалить вину на злодеев у себя дома, а не признать, что их страна чего-то не смогла сделать. Несмотря на огромное богатство и потрясающую военную мощь, Соединенные Штаты были вынуждены довольствоваться патовой ситуацией в Корейской войне. Они не смогли добиться своего во Вьетнаме или Ираке — странах, чьи сложные общества и идиосинкразические истории не поддавались усилиям по их переустройству.

Появление новой угрозы XXI века в виде международного терроризма и разрушительные теракты 11 сентября 2001 года в нью-йоркском Всемирном торговом центре и Пентагоне продемонстрировали ещё одну суровую реальность: мощь не гарантирует безопасности. Напротив, чем больше влияние страны в мире, тем больше её способность вызывать зависть и гнев; чем больше у неё интересов за рубежом, тем больше целей она представляет для врагов и тем больше ей приходится терять. Более слабые страны могут справиться с гегемоном, объединившись друг с другом или просто препятствуя его действиям.[19] Даже беспрецедентная мощь Америки не могла в полной мере обеспечить свободу от страха, о которой мечтал Джордж Вашингтон.

1. «Начать мир заново»:

Внешняя политика и рождение республики, 1776–1788 гг.

«У нас есть все возможности и все стимулы, чтобы сформировать самую благородную и чистую конституцию на земле», — писал революционный памфлетист Том Пейн в конце 1775 года. Слова Пейна прозвучали в то время, когда американские колонисты в борьбе с Великобританией терпели военное поражение и экономическое бедствие. Они были горько разделены на тех, кто стремился к независимости, и тех, кто предпочитал уступки. Пейну было всего тридцать семь лет, когда он прибыл в Соединенные Штаты в 1774 году, он был изготовителем корсетов и мелким чиновником британского правительства. Его памфлет «Здравый смысл», ставший бестселлером, содержал страстный призыв к независимости. Он утверждал, что «абсурдно», чтобы «континент вечно управлялся островом». Провозглашение независимости позволило бы Америке получить помощь от врагов Англии, Франции и Испании. Она обеспечила бы независимой Америке мир и процветание. Колонисты были втянуты в европейские войны благодаря своим связям с Англией. Без таких связей не было бы причин для европейской вражды. Освободившись от британских ограничений, торговля «обеспечит нам мир и дружбу всей Европы, потому что в интересах всей Европы иметь Америку в качестве свободного порта».[20]