Чтение онлайн

Американским переговорщикам часто ставят в заслугу этот благоприятный исход. Утверждается, что они ловко сыграли европейцев друг против друга, используя их соперничество, мудро нарушив инструкции Конгресса и правильно бросив ненадежную Францию, чтобы защитить интересы своей страны и получить максимальную выгоду. Такая интерпретация вызывает сомнения. Американцы, вероятно, из-за собственной неуверенности, испытывали тревогу в отношениях как с союзником, так и с врагом.[75] Чрезмерная нервозность Джея в отношении Англии, а затем его самостоятельный подход к этой стране не только нарушили доверие к поддерживающему, хотя и не совсем надежному союзнику, но и затянули переговоры на несколько месяцев. Это ослабило давление на Шелбурна, вынудив его пойти на уступки, и оставило Соединенные Штаты уязвимыми перед возможной сделкой между Шелбурном и Верженном за их счет. У Джея и Адамса были причины сомневаться в благонадежности Вергеннеса, но им следовало проинформировать его об условиях, прежде чем навязывать ему подписанный договор. В конечном счете, благоприятное урегулирование было связано не столько с военной доблестью и дипломатическим мастерством Америки, сколько с удачей и случайностью: Отчаянная потребность Шелбурна в мире для спасения своего ухудшающегося политического положения и его решимость быстро договориться с Соединенными Штатами и найти примирение через великодушие.[76]

Известие о предварительном договоре вызвало разительные отличия в реакции различных сторон. Для окончательного утверждения условий требовалось более широкое европейское урегулирование, которое должно было произойти только в начале 1783 года, но измученные войной американцы встретили новость о заключении мира с облегчением и энтузиазмом. В то же время некоторые члены Конгресса, воодушевленные ярым сторонником Франции Ливингстоном, попытались упрекнуть комиссаров в том, что они нарушили их инструкции и поставили под угрозу французский союз. Эта попытка провалилась, но Франклин был достаточно оскорблен, чтобы заметить, что библейские благословения, якобы даруемые миротворцам, должны быть припасены для следующей жизни. Британцы, естественно, отшатнулись от щедрости Шелбурна, и архитектор мирного договора отпал от власти в начале 1783 года. Его уход и британский гнев от поражения привели к тому, что задуманный им щедрый торговый договор не стал реальностью. Вергеннес был, по крайней мере, слегка раздражён независимостью американцев и жаловался, что если это будет руководством к действию в будущем, то «мы будем плохо оплачены за все, что мы сделали для Соединенных Штатов». Он был потрясен британской щедростью — «уступки превышают все, что я мог предположить».[77] Он также испытывал облегчение от того, что американцы освободили его от обязательств воевать до тех пор, пока Испания не достигнет своих военных целей, и тем самым помогли ему обеспечить быстрый мир, необходимый для решения европейских проблем. Задача Франклина заключалась в том, чтобы исправить ущерб, нанесенный Джеем и Адамсом (с его согласия, конечно), и также обеспечить дополнительные средства, без которых, как умолял его Ливингстон, «мы неизбежно разоримся».[78] Он попросил у Вергеннеса прощения за то, что американцы «пренебрегли пунктом, требующим внимания». Добавив ловкий поворот, он признался, что англичане «льстят себе», что разделили двух союзников. Лучшим способом разубедить их в этом будет то, что Соединенные Штаты и Франция будут держать «это маленькое недоразумение» в «совершенном секрете».[79] Старый доктор даже имел наглость просить ещё один заем. Уже вложив значительные средства в своих неверных союзников и надеясь спасти хоть что-то, Верженн не видел иного выбора, кроме как предоставить американцам ещё шесть миллионов ливров.

Договоры, завершившие войны Американской революции, имели огромное значение для людей и народов, участвовавших в них. Большинство коренных американцев встали на сторону Британии, но мирный договор проигнорировал их и закрепил за Соединенными Штатами земли, которые они считали своими. «Пораженные громом», услышав эту новость, они выпустили собственные декларации о независимости, провозгласив, по словам Шести народов, что они «свободный народ, не подчиняющийся никакой власти на земле».[80] Франции, мнимому победителю, война обошлась в миллиард ливров, разорив казну и вызвав революцию, которая имела огромные последствия как в Америке, так и в Европе. Британия потеряла большую часть своей империи, но, по иронии судьбы, стала сильнее. Её экономика быстро восстановилась, а с началом промышленной революции расцвела как никогда ранее.[81] Договор закрепил независимость США. Обширные границы обеспечили плацдарм для создания континентальной империи. Однако американцы быстро узнали, что обеспечить мир может быть даже сложнее, чем выиграть войну.

III

Мир принёс лишь незначительную стабильность. Долги тяжким бременем лежали на государстве и гражданах. Война опустошила часть страны. Рабов увозили, традиционные рынки закрывались, инфляция разгонялась. Вскоре после войны страна погрузилась в первую полноценную депрессию. В течение следующих пяти лет состояние экономики медленно улучшалось, но Конгресс, лишённый реальной власти, не мог определять экономическую политику. Единство военного времени уступило место ожесточенному соперничеству за западные земли. Посещаемость Конгресса была настолько непостоянной, что редко удавалось собрать кворум. Перемещение места его заседаний с Филадельфии в Принстон, а затем в Аннаполис, Трентон и Нью-Йорк символизировало нестабильность института и самой нации.[82]

Вызовы из-за рубежа представляли собой более серьёзную угрозу. Восставшие колонии воспользовались европейским соперничеством, чтобы получить экономическую и военную помощь от Франции и Испании и щедрый мирный договор от Великобритании. После окончания войны разногласия между ведущими державами отступили, а вместе с ними и возможности для Соединенных Штатов. Европейцы официально не координировали свои послевоенные действия, но в целом их политика была согласованной. Они считали, что Соединенные Штаты, как и республики до них, рухнут под собственным весом. По мнению британского лорда Шеффилда, против этого работала огромная территория страны. Власть Конгресса «никогда не может быть сохранена над этими далёкими и бескрайними регионами». Некоторые британцы даже утешали себя тем, что их щедрость за мирным столом ускорит падение Америки; время, которое часто оценивали, составляло пять лет.[83] Один французский обозреватель предположил, что «вся конструкция неизбежно рухнет, если слабость её различных частей не обеспечит её устойчивость, заставляя их меньше влиять друг на друга».[84] Европейцы не были настроены содействовать выживанию новой нации. Чтобы сохранить её слабой и зависимой, они ввели жесткие торговые ограничения и отвергли призывы к уступкам. Британия и Испания не позволили Соединенным Штатам взять под контроль территории, пожалованные по договору 1783 года. Не имея средств для нанесения ответного удара и разойдясь во мнениях относительно приоритетов внешней политики, американцы были бессильны противостоять европейскому давлению. Неспособность эффективно решать важнейшие внешнеполитические проблемы убедила многих лидеров в том, что для выживания нации необходимо усиление центрального правительства.

Одним из направлений прогресса стало управление иностранными делами. Ливингстон неоднократно жаловался на недостаток полномочий и вмешательство Конгресса. Он ушёл в отставку до ратификации мирного договора. В ответ на это Конгресс укрепил должность секретаря по иностранным делам. Джон Джей занял этот пост в декабре 1784 года и занимал его до прихода к власти нового правительства в 1789 году, обеспечив необходимую преемственность. Будучи способным администратором, он настоял на том, чтобы его ведомство несло полную ответственность за дипломатию страны. Примечательно, что он также обусловил своё согласие на то, чтобы Конгресс поселился в Нью-Йорке.[85] В помощь четырем клеркам и нескольким переводчикам, работавшим на полставки, он занимал две комнаты в таверне неподалёку от места заседаний Конгресса. Ему не удалось достичь своих главных внешнеполитических целей, но он эффективно управлял своим отделом. Интересно, что секретный акт Конгресса уполномочил его вскрывать и изучать любые проходящие через почту письма, которые могли содержать информацию, угрожающую «безопасности или интересам Соединенных Штатов». Судя по всему, он не воспользовался этими полномочиями.[86] Американцы и европейцы противостояли друг другу, преодолевая значительную пропасть, — продукт опыта и идеологии, четко отраженный в дипломатическом протоколе. Прибыв в качестве американского посланника в Англию, Джон Адамс быстро устал от дел при Сент-Джеймсском дворе. Будучи добрым республиканцем и жителем Новой Англии, он жаловался Джею после аудиенции у Георга III, что «суть вещей теряется в церемониях при каждом дворе Европы». Но тот ответил прагматично. Соединенные Штаты должны «смириться с тем, что мы не можем изменить», — добавил он смиренно. «Терпение — единственное средство».[87] Озадаченный вмешательством французских дипломатов в дела Соединенных Штатов во время революции, Фрэнсис Дана, министр в России в 1785 году, призвал Соединенные Штаты полностью отказаться от дипломатии, предупредив, что «наши интересы больше пострадают от пребывания иностранных министров среди нас, чем их смогут продвинуть наши министры за границей».[88] Американцы были слишком житейски и практичны, чтобы зайти так далеко, но они включили свой республиканизм в протокол и стремились оградить себя от иностранного влияния. Иностранные дипломаты должны были наносить первый визит вновь прибывшим членам Конгресса, что резко отличалось от европейской практики. Конгрессмены следили за тем, чтобы никогда не встречаться с посланниками в одиночку. «Осмотрительность и сдержанность, с которыми американцы обращались с представителями других стран, — жаловался французский дипломат, — похоже, скопированы с сенаторов Венеции». «Возмутительная осмотрительность», с которой вели себя конгрессмены, «заставляет их грустить и молчать». Как и Адамс, француз не видел иного выбора, кроме как приспособиться. «Конгресс настаивает на новом этикете, — вздыхал французский дипломат Луи Гийом Отто, — и иностранные министры будут вынуждены подчиниться ему или отказаться от всяких связей с членами Конгресса».[89]

Самым насущным вопросом, стоявшим перед Соединенными Штатами в период Конфедерации, была торговля. Американцы гордились своей независимостью, но понимали, что в экономическом плане они остаются частью большого торгового сообщества. «Судьба каждого гражданина зависит от судьбы торговли, — докладывал комитет Конгресса в 1784 году, — поскольку она является постоянным источником промышленности и богатства; стоимость наших товаров и земли должна расти или падать пропорционально процветанию или неблагоприятному состоянию нашей торговли».[90] В мире империй республика должна была найти способы выжить. Американцы часто протестовали против бремени, налагаемого Навигационными актами, но они также извлекали выгоду из членства в Британской империи. Они надеялись сохранить преимущества, не страдая от недостатков. Они полагали, что их торговля настолько важна, что другие страны примут их условия. На самом деле условия устанавливали европейцы и особенно Британия. А конкуренция между регионами, штатами и отдельными людьми не позволила Конгрессу договориться о единой торговой политике.[91]

Падение власти Шелбурна привело к резкому изменению британской торговой политики. Переход к жесткой линии отражал сохраняющуюся злость на восстание колоний, их победу в войне и то, что многие британцы считали чрезмерно щедрыми условиями мира. Несмотря на то, что Адам Смит горячо отстаивал идею свободной торговли, Навигационные акты оставались центральным элементом британского экономического мышления. Британские судоходные компании особенно опасались американской послевоенной конкуренции. Влиятельный Шеффилд настаивал на том, что, поскольку американцы покинули пределы империи, к ним следует относиться как к иностранцам. Этот «трибун судостроителей и судовладельцев» утверждал, что зависимость Америки от британских кредитов и её страсть к британским мануфактурам заставят торговлю вернуться в традиционные каналы. Лондон может устанавливать условия. 2 июля 1783 года, по иронии судьбы в седьмую годовщину принятия Конгрессом первой резолюции о независимости, парламент издал указ, исключающий американские корабли из вест-индской торговли. Британские политики надеялись, что остальные страны империи смогут заменить американцев в налаженных торговых каналах. Этого не произошло, но приказ 1783 года разрушил рыболовную и судоходную промышленность Новой Англии. Британия также воспользовалась отменой США торговых ограничений военного времени и неспособностью Конгресса договориться о тарифах, чтобы наводнить американский рынок промышленными товарами. Она ограничила экспорт любых товаров, которые помогли бы американцам создать собственные производства. Жесткие меры Британии в значительной степени способствовали депрессии, которая привела к разорению всей страны.[92]

Джон Адамс занял пост министра в Англии в июне 1785 года, получив инструкции добиваться отмены торговых ограничений и заключения справедливого коммерческого договора. Адамс стремился ударить британцев по больному месту, неоднократно предупреждая, что следствием их торговых ограничений является «неспособность наших торговцев делать денежные переводы своим». Он вел «оживлённый диалог» с премьер-министром Уильямом Питтом Младшим по торговым и другим вопросам и приписывал британские торговые ограничения ревности.[93] Через шесть месяцев он признал, что был «шифром» и что британцы были полны решимости загнать Соединенные Штаты в экономическое рабство.[94] Министр во Франции Томас Джефферсон, который присоединился к Адамсу в Лондоне в 1786 году, прямо назвал британцев «нашими врагами» и пожаловался, что в настоящее время они «враждебны к нам больше, чем в любой момент последней войны». Британские чиновники в ответ на американские призывы, добавил он, «немного подначивали старую струну — недостаточность полномочий Конгресса по заключению и принуждению к соблюдению договоров».[95] Адамс время от времени угрожал принять Навигационный закон, дискриминирующий британский импорт, но он, как и Джей, знал, что такая мера не может быть принята или приведена в исполнение правительством, действующим в соответствии с конституцией, которая оставляет полномочия по торговле за штатами.

С другими крупными европейскими державами дела у Соединенных Штатов обстояли не лучше. Американцы надеялись, что щедрая торговля, долгое время ограничиваемая британскими правилами, привлечет Испанию и Францию к заключению щедрых торговых договоров. Испания действительно открыла некоторые порты для Соединенных Штатов. Испанские товары поступали в американские порты на условиях фактического наибольшего благоприятствования.

Но Испания отказалась заключать торговый договор без уступок США в других областях. Что ещё более важно, после окончания войны Испания закрыла порты Гаваны и Нового Орлеана для американских товаров и лишила американцев доступа к реке Миссисипи.

Из всех европейских стран Франция была наиболее открыта для американской торговли, но этот канал не оправдал ожиданий. Джефферсон сменил уважаемого Франклина на посту министра во Франции в 1784 году — «отличная школа смирения», — размышлял он позже, — и горячо выступал за расширение торговли с Францией.[96] Космополитические вкусы, католические интересы и аристократические манеры виргинца сделали его достойным преемником, а также хитом при дворе. Он считал, что если Соединенные Штаты переключат свою торговлю на французскую Вест-Индию и откроют свои порты для французских товаров, то британское господство в американской торговле может быть нарушено. С присущим ему вниманием к деталям Джефферсон изучил возможные предметы обмена, убеждая французов перейти на американский китовый жир для своих ламп, а американских рисоводов — выращивать сорта, которые предпочитают французы. Французские чиновники, в том числе Вергеннес, приложили немало усилий для поощрения торговли, направив консулов в большинство американских штатов и открыв четыре порта для американских товаров. Реагируя на внутренние и колониальные интересы, французы также закрыли французскую Вест-Индию для основных экспортных товаров США, таких как сахар и хлопок, и ввели тарифы на импорт американского табака. Джефферсон настаивал на уступках. «Если Франция хочет, чтобы мы пили её вино, — настаивал он, — она должна позволить своим островитянам есть наш хлеб».[97] Но барьеров на пути торговли было больше, чем уступок с каждой стороны. У французов не хватало капитала, чтобы предоставить американским купцам кредиты, необходимые для импорта их продукции. Франция отказывалась адаптировать продукты к американским вкусам и не могла производить другие в количестве, необходимом для удовлетворения американского спроса. Несмотря на активные усилия обеих стран, торговля по-прежнему ограничивалась небольшими партиями предметов роскоши, вина и бренди.