Чтение онлайн

Первую брешь в цитадели незыблемых убеждений гордого Павлина производит неведомое ему доселе чувство сострадания к сиротке Любочке, воспитанию которой он решает посвятить остаток дней (его родные к этому моменту внезапно умерли). Но, несмотря на весьма разумные педагогические принципы швейцара, его воспитанница вырастает существом внешне прекрасным, но эгоистичным, суетным, «безнатурным», стыдящимся общественного положения своего приемного отца. Играя на ее тщеславии, хитрая Анна Львовна, желающая с помощью Любочкиной красоты удержать дома беспутного сына Додю, устраивает ее неизбежно несчастливый брак с тайно и стыдливо любящим ее Павлином. Обожающий жену и робеющий перед ее юной красотой, старик долго не подозревает о ее двойной жизни: «швейцарка Люба» по ночам превращается в звезду полусвета «madame Pauline», которую Додя всюду представляет как свою любовницу. Тем страшнее прозрение героя, совпадающее с арестом Доди за кражу и угрозой уголовного преследования Любы.

Глубочайшее самоуважение Павлина в мгновение ока распалось в прах, однако «он не упал духом… и принял все над ним разразившееся как вполне заслуженный им удар учительной лозы» (с. 262). По его собственному признанию, выраженному в словах библейски возвышенных, «Бог не оставил его», открыв греховность его былой гордыни и страшную вину в падении жены. Новым жизненным долгом преображенного «доброго Павлина» становится спасение погибающей Любы. Он не только прощает неверную жену, но и документально подстраивает факт собственной смерти и добивается ее брака с сосланным Додей. Под именем мещанина Спиридона Андросова он становится «пастырем ее спокойствия», материально поддерживая не слишком ладную семейную жизнь Любы, утешая и неустанно наставляя ее в духе своей новой религии любви к ближнему. Душевную метаморфозу переживает и Люба, красота которой с самого начала была отмечена тенью грядущего страдания. Прежняя суетная эгоистка, перенеся трагедию падения, позора и любви к недостойному человеку, завершает свое земное существование в одном из северных монастырей под именем «схимомонахини Людмилы», благословляемой окружающими за неизменную доброту и милосердие [139] .

Нам уже приходилось рассматривать это произведение Н. С. Лескова в контексте архетипического для русской ментальности мифа о великом грешнике [140] . Анализ имен его главных персонажей вносит в наши прежние наблюдения любопытные дополнения. Уже имя заглавного героя, весьма редкое и «говорящее», содержит в себе указания и на своеобразие описываемой личности, и на предстоящую ему необычную судьбу [141] . Имя лесковского героя, этимологически восходящее к латинскому paulus «малый», играет и переливается несколькими значениями, балансирует между «народной этимологией», сближающей его с омонимичным названием птицы, и приемом синкрисиса. Мифопоэтика и символика павлина в различных культурах весьма многообразна и противоречива [142] . Славянская культурная традиция толкует образ павлина/павы по меньшей мере двояко [143] , и оба эти толкования, соединяясь и споря, весьма сложно характеризуют носителя столь своеобразного имени. Одно из этих толкований, прочно вошедшее в обыденное сознание и закрепленное художественной литературой, сделало эту прекрасную и горделивую птицу с резким голосом и жестокими повадками олицетворением самовлюбленной и самодовольной красоты [144] , а также всякого кичливого человека. Определение полностью подходит герою Лескова в начале повествования – величавый и импозантный, но «немузыкальный», он гордится своими жизненными достижениями, целиком приписывая их лишь себе самому, и жестоко равнодушен к слабым и неудачникам. Другая, христианская, символика павлина основана на давнем, еще античном поверье, что мясо этой птицы не подвержено гниению. В таком контексте павлин становится символом бессмертия, Евангелия, самого Христа, а также может служить для обозначения человека, «возненавидевшего свои грехи и обратившегося к Богу» [145] . Нравственная метаморфоза героя, падающего с высот своей гордыни в бездну юридической смерти (воспринимаемой к тому же окружающими как самоубийство), но воскресающего к новой жизни, соответствует и этому толкованию.

Очевидно также, что на судьбу Павлина Певунова отчетливо проецируется и Житие его святого тезки святителя Павлина, епископа Ноланского, за которым православная традиция закрепила прозвище Милостивый (23 января). Свою любовь к Богу этот святой осознавал, прежде всего, как любовь к ближнему: он брал на воспитание сирот, выкупал из рабства христиан и однажды, не имея для выкупа достаточно средств, продал самого себя в рабство (когда это раскрылось, он был с почетом освобожден). В истории христианской литературы св. Павлин известен как автор гимнов и писем, в которых «живыми чертами изображается высота христианского совершенства, говорится о том, как нужно беречь свое сердце, описываются достоинства смирения евангельского, любви к Богу и ближнему, изложены обязанности супругов и сладостные утешения для несчастных» [146] .

Намек на бескорыстие и абсолютную духовность преображенного героя содержится, возможно, в его новом простонародном имени Спиридон (от лат. spiritus «дух, дыхание, душа»). Наконец, совсем уже прозрачна символика мирского и монашеского имен его красавицы-жены: «в миру грешная Любовь» прозревает свое истинное предназначение на путях бескорыстного служения людям.

Другим примером сходной игры с именами может служить малоизвестный рассказ Н. С. Лескова «Театральный характер» (188 4) [147] . Рассказ посвящен нередкой для писателя теме трагической судьбе таланта в русской жизни. Подобно знаменитому «Тупейному художнику», «Театральный характер» остросюжетен и почти мелодраматичен, изобилует неожиданными поворотами действия, знаменующими счастливые и трагические перемены в судьбах персонажей. Его героиней является молодая провинциальная актриса, которая «имела от природы большой, казалось, будто почти несравненный дар к “представлению” и погибла, как это часто водится на Руси, даже не развернувши своих сил и не блеснув прекрасными дарованиями» (с. 226).

Дочь мелкого спивающегося чиновника-взяточника, прозванного окружающими «Солитером», поскольку свою алчность он курьезно объяснял требованиями живущего в нем паразита, юная Пиама с детства обнаружила «театральный характер». Независимый и гордый, он толкал ее на необычные и решительные поступки, отчего отец побаивался и не любил дочь, называя «Пияшкой». Умная и добрая девочка, отважно опекающая свою молоденькую мачеху, некогда воспитанную в помещичьем доме, узнает от нее об особом волшебном мире театра и начинает мечтать о карьере актрисы, хотя такая доля в глазах окружающих ее считается позорной. После внезапного блистательного дебюта в мольеровском «Мнимом больном», Пиама с благословения мачехи бежит из постылого отцовского дома и становится актрисой бродячего театра. Несмотря на неизменно являемое девушкой многогранное театральное дарование, она подвергается всем тяготам жизни провинциальной актрисы, в частности неотступным любовным домогательствам богатых поклонников. Поскольку гордая и целомудренная девушка не поддается уговорам подкупленного антрепренера, взывающего к ее «благоразумию» и чувству товарищества, она изгнана из труппы и, больная, оказывается без средств к существованию в чужом городе. Из этого бедственного положения ее выручает молодой и бесшабашный гусар, прозванный за свою лихость «князь Пострел». Тронутый ее беззащитностью и красотой, он возвращает ее в отцовский дом, к недавно овдовевшей мачехе, что в глазах окружающих делает слух об их любовной связи несомненным. Услышав о скандальном возвращении Пиамы, некий просвещенный старый меценат узнает в ней прежнюю блистательную дебютантку и устраивает ее бенефисное выступление, успех которого превосходит все ожидания. Но и эта видимая удача молодой актрисы оказывается для нее чреватой новыми бедствиями. Во время дружеской пирушки пьяные гусары развязно обсуждают «стати» красавицы-«актерки», «князь Пострел», в котором зреет серьезное любовное чувство, вступается за ее честь, дерется на дуэли и тяжело ранен. Тронутая его заступничеством, Пиама самоотверженно ухаживает за больным, их чувство становится взаимным, они клянутся друг другу в верности до гроба. Влюбленные разлучены приездом матери князя, увозящей выздоравливающего сына в усадьбу. Но, несмотря на зажившую рану, он тает на глазах из-за разлуки с любимой, и мать вынуждена вызвать к нему ненавистную ей «актерку». Пиама уезжает к князю, этим поставив крест на артистической карьере и безнадежно опозорив себя в глазах мецената. Идиллические полгода, проведенные влюбленными на лоне природы, обрываются тайной встречей Пиамы с княгиней. Гордая аристократка умоляет «актерку» не губить жизнь и карьеру сына, которому уже подобрана богатая невеста, и Пиама обещает ей навсегда расстаться с любимым. Получив ее письмо с объявлением о разрыве, князь стреляется в ее бывшей комнате. Девушка еще успевает принять его последний вздох и кончает с собой вслед за ним. Двойное самоубийство влюбленных получает широкую огласку, тем более, что при медицинском освидетельствовании «актерка» оказывается девственницей.

Возможны разные подходы к анализу пересказанного нами произведения, например, его рассмотрение в контексте несомненно присутствовавшего в русской классической литературе «театрального сюжета» [149] . Нас же в данном случае интересуют только авторские обозначения некоторых персонажей. Так, трагическим смыслом к концу рассказа наполняется первоначально легкомысленно-беззаботное прозвище молодого героя – «князь Пострел». Оттенок «черного юмора» присутствует и в грубом имени «Пияшка», которым героиню раздраженно называет ее отец-«Солитер». На наш взгляд, редкое и звучное имя героини [150] оказало на ее судьбу не меньшее влияние, чем ее пресловутый «театральный характер». Единственная святая, носившая его, – преподобная Пиама-дева (3 марта). Она жила затворницей близ Александрии в IV в., соблюдая данный в юности обет целомудрия и служения Богу. Даже просьбы односельчан, умоляющих нарушить обет во имя их благополучия (им угрожает воинственный набег соседей), были бессильны пред душевной стойкостью св. Пиамы (она, впрочем, спасает земляков молитвой в затворе) [151] . Как было показано выше, сила духа и исключительное целомудрие отличают и лесковскую героиню. Некоторую аналогию пересказанному житийному эпизоду можно найти в описании ее столкновения с антрепренером, умоляющим ее пожертвовать своей чистотой во имя спасения товарищей.

Сходное использование приема синкрисиса на материале редких православных имен можно обнаружить и в произведениях других русских классиков. Например, едва ли случайно, что двум лицедействующим персонажам Ф. М. Достоевского и М. Е. Салтыкова-Щедрина, следователю в «Преступлении и наказании» и Иудушке Головлеву, авторская воля присваивает имя Порфирий – православная церковь поминает «мучеников из лицедеев» с таким именем 15 сентября и 4 ноября [152] . Исследователи неоднократно обращали внимание и на редкое имя Ардалион, которое Ф. М. Достоевский дал одному из героев своего романа «Идиот» – опустившемуся генералу Иволгину, пьянице и патологическому вруну. Для истолкования этого своеобразного персонажа и его функции в системе образов романа иногда привлекаются значения его имени в греческом и латинском языках: «сосуд для окропления» [153] или «суетливый человек, хлопотун; праздношатающийся» [154] . Думается, определенный отсвет на характеристику персонажа может дать и то обстоятельство, что единственный православный святой с таким именем – мученик Ардалион Мимский (14 апреля) был «заигравшимся лицедеем» (изображая на сцене конец христианского мученика, он так вжился в образ, что действительно уверовал и принял мученическую кончину). Судьба генерала Иволгина, заблудившегося в мире собственных фантазий и одновременно невольно становящегося в этих фантазиях рупором христианских истин [155] , явно содержит перекличку с жизнеописанием его «святого тезки». В этих и подобных им случаях житийные аллюзии усложняют образ персонажа, придают ему дополнительное, возвышенное или ироническое освещение, наконец, укрупняют его индивидуальную судьбу до масштабов вечности.

Однако, в отличие от указанных писателей, использование Н. С. Лесковым редких церковных имен включает не только эксплуатацию приема синкрисиса, но и игру с «народной этимологией», с омонимичными и близкими по звучанию словами (так, Доримедонт Рогожин в «Захудалом роде» становится «Дон-Кихотом Рогожиным»). Приведенные примеры не только иллюстрируют прославленное словесное мастерство Н. С. Лескова, но и дополняют наши представления о степени влияния житийной традиции на произведения русской классической литературы.

В 70-е гг. XIX в. Российскую империю охватила настоящая эпидемия самоубийств. Позднее специалисты-суицидологи установят, что такие всплески самоубийственных настроений в общественном сознании приходятся на эпохи больших социальных реформ и сопровождающих их больших разочарований. А тогда об этом невиданном доселе и опасном поветрии, поразившем в первую очередь молодое поколение страны, говорили во всех слоях российского общества [156] . Широко обсуждала проблему участившихся случаев суицида и русская пресса [157] . В общем хоре мнений выделялся голос Ф. М. Достоевского, не склонного к весьма распространенному тогда, но упрощенному объяснению этого явления современной жизни одним лишь тлетворным влиянием нигилизма и атеизма (в этом плане характерна его заметка «Два самоубийства» в октябрьском выпуске «Дневника писателя» за 1876 г. [158] ). Значительный вклад Достоевского, мыслителя и художника, в изучение проблемы самоубийства как трагической, но, кажется, неизбежной нравственной проблемы человечества неоднократно подчеркивали представители разных направлений современной суицидологии [159] . Вклад этот весьма многообразен, нас же в данном случае будет интересовать мнение Достоевского по такому до сих пор (судя по материалам интернета) животрепещущему вопросу, как допустимость молитвы за душу самоубийцы и возможность облегчения ее посмертной участи.

Анализируя взгляды великого писателя на проблему суицида, исследователи обычно подчеркивают их несомненную религиозную основу. Например: «Отношение Достоевского к самоубийству и самоубийцам, пожалуй, точнее всего соответствует тому смешанному, трудно выразимому словами чувству, которое это трагическое, противоречащее христианскому мировоззрению явление вызывает у верующего (но не слепо, а зряче верующего) человека» [160] . Но далее этот же автор констатирует, что созданное писателем и отразившееся в его творениях «собственное учение о самоубийстве» существенно отличается от традиционно-христианского. Достоевский, в частности, высказывает мысль, что «самоубийцы заслуживают молитвы и для их душ остается надежда» [161] (православная церковь, как известно, придерживается прямо противоположного мнения). Г. Ш. Чхартишвили склонен объяснить это противоречие нередко встречающимся в истории литературы расхождением между двумя ипостасями писателя, когда интуиция художника оказывается сильнее мысли публициста. На наш взгляд, утверждение не совсем точно: неортодоксальность отношения Достоевского к этой проблеме нашла свое отражение и в его публицистике [162] . Не оспаривая христианской основы воззрений писателя на проблему самоубийства, попытаемся сделать некоторые предположения о генезисе его вольномыслия по данному вопросу. Обратимся с этой целью к роману «Подросток» (1874), в котором его точка зрения нашла наиболее полное воплощение.