Отдай, детка! Ты же старшая!
Шрифт:
Когда лифт подошел, мужчина развернулся лицом к Даринке, и она не сразу, с удивлением поняла, что это Истомин, потому что никогда не видела на его лице такого нежного и такого сияющего счастьем, не скрытого обычной невозмутимостью выражения. Она завороженно смотрела на него. В последнее мгновение, когда дверцы лифта уже начали закрываться, он тоже узнал ее и неспешно кивнул в знак приветствия, не успев стереть с лица открытой и всёпоглощающей любви.
Горянова отвернулась. Спальня ее мечты померкла… Нужно было вставать и ехать дальше, но у Даринки не было на это сил, потому что захотелось просто горько, очень горько, навзрыд заплакать. Как маленькой одинокой девочке, которую никто и никогда из взрослых не любил.
Даринка встала с банкетки, расправила плечи, мысленно пообещав, что когда — нибудь позволит пожалеть саму себя, но не сейчас… В ее возрасте предаваться унынию было более чем глупо…
Глава 21
А пока Горянова сновала из одного мебельного в другой и изо всех сил пыталась стереть из памяти будоражащую картину трепетных чувств между матерью и сыном, в ее доме происходило неладное. Ванечка, уже закончив смену, решительно отказывался возвращаться… Нет, вернее он возвращался, конечно же, но вообще — то его ноги в холеную Даринкину квартиру не несли. Три дня, проведенные им в этом почти музейном помещении, бесконечно утомили Пименова и привнесли в его тихую, размеренную жизнь совсем не нужный экстрим. Иван даже сейчас морщился, вспоминая ночной променад полуголых девиц, крики и завывания, страстные стоны и соседство с подозрительными личностями. Хотя и это было не главным.
Главным открытием стала сама Даринка. За весь тот год, что они встречались, Горянова никогда не носила работу домой к Ивану. Она как — то умудрялась незримо оставлять ее за порогом их нежного гнездышка. Он сейчас с ностальгией вспоминал те времена, когда ничего не знал о том, чем занимается его любимая девушка в те дни, когда она расстроенно говорила:
— Вань, у меня работа срочная. Я сегодня не смогу.
А когда Горянова приезжала к Ивану домой, то целиком и полностью подстраивала свое существование под него, превращаясь в такую заботливую, нежную и теплую домашнюю женщину, что становилась его сбывшейся грезой. Она никогда ни на чем не настаивала, естественно и даже с радостью принимая и лишенный модного блеска дом, и самых обычных Ваниных друзей, и старые домашние штаны, из которых Пименов не вылезал уже лет десять.
И вот теперь, увидев другую сторону своей любимой, Иван с ужасом сознавал самую настоящую пропасть, разделяющую их. И дело было даже не в квартире, хотя и в ней тоже, а в том, что Даринка у себя дома становилась совершенно другой: хозяйкой положения, жесткой, саркастичной, деловой и очень — очень занятой. Вчера, когда она, не отрываясь от ноутбука строчила там что — то с невероятной скоростью, никого не замечая вокруг, Иван чувствовал себя тем пресловутым чемоданом без ручки, который и нести тяжело, и выбросить жалко. Кроме того, такая Даринка снова разбередила его давнюю, не заживающую рану…Потому что уже была в его жизни одна печальная история с умной, красивой и амбициозной женщиной…
Он шел, размышляя о странных жизненных перипетиях, и не заметил, как дошел до Даринкиного подъезда. Все — таки ноги принесли… Иван печально вздохнул, посмотрел на одинокие темные окна квартиры и отогнал ненужные мысли… В конце концов, может же он потерпеть? Скоро, очень скоро говнистый терпкий дух его подъезда выветрится, и все войдет в нормальную, устоявшуюся, уютную колею. И Дариночка, его красивая, нежная Дариночка, снова станет самой собой.
— Подумаешь, разные! — вдруг сказал он вслух и решительно достал из кармана ключи. — Противоположности вообще — то притягиваются!
И с этой жизнеутверждающей мыслью Пименов шагнул в Даринкин подъезд.
— Стой, стой, стой, стой, стой, стой, стой! Эй! Добрыня! Или как тебя там! Дверь придержи! — услышал Иван из — за спины громкий, приближавшийся с невероятной скоростью нагловатый голос Даринкиного племянника.
Это мажорчик, размахивая пакетом и очень резво перепрыгивая через низкий палисадник, со всех ног бежал от арки к подъезду. Широкая улыбка ярко сияла на его довольной, тяжело дышавшей мордочке. Пименов напрягся: он как-то вообще не ладил с подростками. Он умел, если было нужно, быть предельно убедительным с местной шпаной: взять, например, за шиворот, спустить с лестницы, стукнуть аккуратно для приведения в чувство, дать ладонью по губам, останавливая поток матерной брани. Но что делать с будущим родственником, который при всей своей внешней воспитанности был существом явно безбашенным и аморальным, он не знал. Конечно, любую проблему могла решить Даринка. Сразу было видно, что племянник ее уважал и боялся, но, к сожалению, она недавно прислала Ване сообщение, что будет очень поздно, поэтому Пименов мысленно скривился, уговаривая держать себя в руках и не переборщить, если малолетний бытовушник что — нибудь устроит.
Но очаровательный бандит со взглядом ангелочка, чуть успокоив тяжелое дыхание, вежливой скороговоркой выдавал:
— Привет! Еле догнал! Уф! Не стой столбом, богатырь земли русской. Как там? Это… Напои, накорми, спасть уложи… Хи- хи! Что я сказал? Вот идиот! Не ты, Добрыня, идиот! Даринка нам даст обоим, если ты меня уложишь, вернее, хи- хи, если я тебя уложу… эээ… да не пугайся ты…в общем, не суть! Да нормальный я! Шучу! Неадекватно…Прости! Привычка! Дурное общество и все такое… Пойдем! А то я без обеда! А у нас ужин уже есть? Или нужно в магазин сгонять? Я запросто! Денег дашь? Побольше…
Пименов от такого потока информации немного оторопел. И даже не на шутку забеспокоился. Но так как мажорчик разговаривал преимущественно сам с собой, то Иван посмотрел на него сурово, но спокойно (что возьмешь с аморального типа?), потом вздохнул, буркнул что — то неопределенное, развернулся к парню спиной и стал подниматься по лестнице. Не ответил и денег, конечно, не дал. Но мажорчика сие поведение собеседника ничуть не расстроило, и он, вполне довольный, засеменил за ним, чему — то своему ухмыляясь.
Эх, Ваня! Бедный Ваня! Почему бедный? Да потому что уже через час у него, здорового и крепкого, подскочило давление, шумно застучало в висках и равномерно прошиб пот по пояснице. Ванечка с превеликим удовольствием оторвал бы племянничку голову, но… распоряжаться в чужой вотчине не видел за собой никаких моральных и физических прав. Приходилось терпеть.
— А что там терпеть? — изумитесь вы. — Очаровательный юноша, вполне воспитанный, ну, немного болтает, ну, чуть быстрее, чем обычно, передвигается по квартире, язвит, намекает на такое всякое, непотребное. Но ведь это так безобидно! Так умилительно! А то, что он, быстренько расположившись на кухне, спустя положенное для приготовления ужина время с явным аппетитом уминал пожаренный Ваней картофель, так это вообще показатель хорошего здоровья! И? Что здесь такого?
Да только Пименову было не до смеха. С того самого момента, как они вошли в квартиру, началось: мажорчик мгновенно принялся изображать себя этаким Берти Вустером, молодым английским аристократом, а Ивана держал если не за Дживса, то по крайней мере за пушкинского Савельича, то есть командовал, клянчил и ныл. Пименов морщился, потирал нервно кулаки, но действовать привычно все же не решался. Поэтому постарался как можно скорее переместиться на кухню, где сразу же обвязал себя фирменным смаковским фартуком, точной копией телевизионного, который Даринке год назад подарил довольный ее работой клиент.
Иван, занявшись делом, сразу успокоился. Он вообще с удовольствием готовил нехитрые блюда и вполне умел позаботиться об оставленных на его попечении многочисленных соседских отпрысках. Но они всегда были очень молчаливы, боялись сказать лишнее слово суровому и немногословному дяде Ване. Мажорчик же наоборот. Болтал без умолку. Дразнил. Неприлично. Очень неприлично. Ваня даже раза два чуть не порезал руки абсолютно безопасной картофелечистко й. И уже был доведен до такого состояния, что решил все — таки мелкого подлеца стукнуть. Но тут как раз подоспела жареная картошечка, и племянник рот свой занял и даже заурчал от удовольствия. Целых семь минут в доме стояла блаженная полутишина.