Чтение онлайн

Мужчина захлопнул дверь прямо перед моим носом, лишая последней надежды выбраться из этого здания. Меня не выпустят даже справить нужду, дверь плотно заперта на засов с той стороны, окна заколочены. И все это значит, что моя жизнь зависит от решения Варламова.

Горько усмехаюсь, это День Рождение я точно запомню на всю свою жизнь, надеюсь оно не станет последним…

День второй.

В помещении стоит жуткая вонь. Даже тощий поморщился, когда зашел, а я стыдливо потупила глаза. Меня тошнило три раза за последние сутки, а есть ту гадость, что он приносит, я просто не могу.

– Может, можно я буду ходить в нормальный туалет? – тихо спрашиваю я, не поднимая глаз.

– Нет. – сухо бросает тощий и берет ведро. Через пять минут он приносит его пустым.

День третий.

Касаюсь пальцами краев металлической миски. Заглядываю внутрь. Снова овсянка, но по консистенции она больше похожа на жидкие сопли. И по запаху тоже. Губы сами собой плотно сжимаются, но голод побеждает. Беру в руки ложку, и пытаюсь поесть. Это отвратительно. Меня снова тошнит.

День четвертый.

Мужчина бросает мне на матрац влажное полотенце. Я хватаюсь за него и прижимаю к себе.

– Хоть помойся. – в его голосе проскользнули нотки вины. Меня это удивило.

– Мне плохо тут. Я не могу есть. У меня нет сил. – хватаюсь я за единственную возможность надавить на жалость.

– Скажи спасибо Варламову, который до сих пор тянет резину.

День пятый.

Я просыпаюсь в ужасе. Мне приснилось что ребенка больше нет. Осторожно приподнимаю перепачканное платье и оглядываю себя между ног. Крови нет.

Я просыпаюсь с такими мыслями каждый день.

Я понимаю, что еще чуть-чуть и это произойдет. Я потеряю его.

День шестой.

Когда ты голодна по-настоящему, и сопливая овсянка кажется чем-то вкусным. Тощий доволен, что я ем по две тарелки в день. Тошнота прошла, но сил нет даже подняться с матраца. Часами смотрю в маленькую щель между досок в окне. Иногда туда пробиваются солнечные лучи, но сегодня дождь. Как в тот день. День моего Рождения. Ненавижу голубые цветы на своем платье. И чертовы белые стены.

День седьмой.

Я даже улыбнулась, когда увидела в тарелке не овсянку, а отварной рис. Без всего. Просто рис. Съела все за минуту под зорким наблюдением тощего.

– Есть какие-то новости? – я посмотрела мужчине прямо в глаза. Мне нужна информация. Я хочу знать, что со мной будет дальше.

Тот отрицательно покачал головой и задумчиво почесал подбородок.

– Красивая ты девка. – его голос не звучал угрожающе. Но слова, которые он произнес, заставили моё дыхание замереть. Я обхватила голые колени руками и отползла к стене. Тощий лишь усмехнулся.

– Если Варламов не намутит денег, себе тебя заберу.

Я вцепляюсь ногтями в матрац.

– Что значит, себе?

– Нууу… – гогочет тощий. – Я одинокий. Будешь со мной жить. С огрызком надо будет что-то решить, но это потом уже…

Я отрыла рот, но мужчина не собирался меня слушать. Кинул снисходительный взгляд и вышел.

Я больше не могу.

Отчаяние – вот слово, которое лезет на ум. Безысходность. Мне кажется, что я никогда отсюда не выберусь. Так уж плохо было у Варламова? Смеюсь. Да там было прекрасно, черт побери! Теперь то мне есть с чем сравнить!

Но я ненавижу его. Ненавижу, за то, что из-за него я сижу в этой грязной комнате с гребанными белыми стенами. Ем как собака из миски на полу и хожу в туалет в ведро. И если я потеряю ребенка, виноват тоже будет он. Ненавижу.

Я опускаю голову на поджатые колени и беззвучно рыдаю.

Второй день льет дождь, но его монотонный шум за окном не успокаивает, а, кажется, делает еще хуже. Я ведь даже не могу подставить руки под капли ливня. Не могу его почувствовать. Я больше вообще ничего не могу почувствовать. Самые обычные вещи, позволенные любому человеку, мне теперь недоступны. А надежда, что я выберусь отсюда живой тает с каждым днем. Я была права. Он не станет платить за меня. Ему плевать.

Через пару часов из-за двери послышался грохот. Я замерла прислушиваясь. Грохот повторился, а в след за ним послышались крики и ругательства.

Подскочила, и побежала к двери из последних сил. Приложила к ней ухо.

Три громких выстрела оглушили и испугали меня. Я тут же легла на бетонный пол и накрыла голову руками. Зажмурилась.

Через две минуты, я услышала, как открывается дверь.

Все вутри билось от страха, будто загнанная в угол птица с раненным крылом.

Пожалуйста, пусть это будет Варламов. Сейчас я больше всего в жизни хочу увидеть того, кого ненавижу.

Прямо рядом с моей головой слышится тяжелая поступь шагов. Я сглатываю стоящий в горле ком, но до сих пор боюсь открыть глаза. Боюсь увидеть ботинки тощего, или еще хуже, увидеть, что сюда пришел кто-то совсем незнакомый. Кто-то еще хуже, чем тощий.

Меня аккуратно трогают за локоть.

– Ты жива? – тихий голос с хрипотцой и из моих глаз тут же текут горячие слезы облечения. Дергаюсь и поднимаю голову с пола. Да, передо мной он. Варламов. Он сидит на корточках, а его лицо перекосило от беспокойства.

Когда я наконец пошевелилась, уверена, он испытал облегчение. Тут же взял себя в руки, и подхватив меня под руку, потащил к выходу. Мои ноги обмякли, поэтому по дороге я несколько раз чуть не упала, но сильная ладонь поддерживала, уберегая от падения.

Куртка Варламова в крови. Это его кровь? Мысли в голове такие мягкие и мутные, словно желе.

Мы проходим мимо двух крепких парней, склонившихся над телом тощего. Я отворачиваюсь. Не хочу смотреть.

Яркий дневной свет так ослепляет. До рези в глазах. Вырываю руку и закрываю лицо ладонями. Застываю на месте. Все происходит будто в тумане.

– Маш, надо ехать в больницу. – отчетливо и спокойно произносит Евгений Сергеевич. Его голос такой невозмутимый, как он может черт побери!?

Кажется, мои нервы сдают. Я убираю руки от лица, и смотрю ему в глаза слезящимся от режущего света взглядом.

В нескольких метрах от нас стоят два черных внедорожника, точно такие же, что забирали меня с вокзала. Возле них охрана. Я медленно перевожу туда взгляд, Кости среди них нет.

– Это ты. – тихо произношу я одними губами. В голове все звенит, и я до сих пор не могу поверить в то, что выбралась из этого ужасного помещения. Безумно боюсь, что в следующую секунду проснусь, а все это окажется просто сном, и мне предстоит еще целую вечность смотреть на грязные белые стены.