Чтение онлайн

Возникает вопрос: что в целом значит смерть для детей, когда они вводят ее в свои истории, – не обязательно такие глубоко нарушенные дети, как те, чьи фантазии представлены в предыдущей таблице? Начала историй ни в одном случае не говорят о смерти – значит, они предлагают контексты, в которых мысли о смерти могут возникнуть у ребенка спонтанно. Особенно часто это происходило в ответах на 5, 7б и 8б. Ключевыми стимулами могли быть печаль и страх: в первом случае – печаль матери, во втором печаль ребенка, и, наконец, страх ребенка ночью. Когда речь идет о скорби матери, она обычно связывается с потерей ребенка или (реже) отца ребенка; скорбь ребенка ассоциируется с потерей одного или обоих родителей. И в том, и в другом контексте смерть воспринимается как горестная разлука. Если ключом явился страх, то смерть появляется либо в связи с насильственной агрессией из внешнего по отношению к дому источника, либо в призрачной, невнятной форме, указывая тогда на источник внутри дома. В обоих случаях страх, по-видимому, вызывается агрессией, – в первом непосредственно, во втором – собственными агрессивными фантазиями ребенка по отношению к другому человеку. Лили О и Альберт I (таблица S.C.T. 1) воображают смерть как агрессию, с последующим отмщением (Лили) или репарацией, исправлением (Альберт). В этом контексте появляются «призраки» – неясные присутствия, – как, например, в представленных ниже ответах Эдны. (Эта девочка, оба родителя которой были живы, выглядела несчастной, нездоровой, недоедающей.)

Таблица S.С.Т. 4: фантазии о смерти, духах и воскресении

В наиболее распространенных контекстах своего спонтанного появления в детских фантазиях смерть – это то, что приносит скорбь, и то, что приносит страх; она горестна, потому что ведет к расставанию родителя и ребенка или родителей друг с другом, и пугает как результат враждебности действий, собственных либо других людей. Когда мысль о смерти приходила в связи с печалью матери после возвращения с семейной экскурсии, часто высказывалась идея, что ребенок утонул. Это могло быть связано с тем, что большинство детей жили в юго-восточной части Лондона недалеко от реки. Семейная прогулка внушала мысль об устье реки или морском побережье. Психоаналитические сессии с индивидуальными детьми могли бы дать материал, показывающий, что смерть в этой форме репрезентирует бессознательную фантазию о возвращении в матку. Фредди L боялся, что грабитель убьет его, засунет его тело в мешок и бросит в реку. Подобные фантазии соблазнительны для глубинного психолога. Но поскольку большинство детей интервьировалось лишь дважды, было сочтено, что материал не оправдывает интерпретации, подобные получаемым при психоанализе, будь то взрослых или детей. Однако в нескольких случаях долговременные отношения дали возможность проверить некоторые гипотезы, внушенные ответами детей.

Фрейд в своей работе «Жуткое» [149] , в связи с темой песочного человека, который вырывает детям глаза, пишет: «…Детей ужасает страх повредить глаза или лишиться их». Он добавляет, что это часто замещение страха кастрации. В нашей выборке единственный пример страха за свои глаза исходит от субнормального и крайне нарушенного мальчика, Эрнеста V. Этот ребенок говорил о своем отце как о мертвом и отрицал какое-либо желание вернуть его обратно; его ответы были переполнены агрессивными желаниями и регрессивными фантазиями.

В ортодоксальном фрейдистском анализе смерть должна прослеживаться к некой другой, исходной бессознательной идее, поскольку Фрейд утверждал, что смерть не представлена в бессознательном. Фантазии Эрнеста о смерти относились к другим, не к нему самому, и могут, наверно, интерпретироваться как страх, экстернализованный в виде агрессии. (Этот мальчик не входил в выборку, он был пациентом коллеги; неизвестно, диагностирован ли он как страдающий от кастрационной тревоги.) В своем описании психоаналитического лечения мальчика Анна Фрейд [150] интерпретирует страх смерти как скрывающий за собой кастрационную тревогу. Проведенное в Неле исследование обнаружило взаимосвязь между страхом смерти и кастрационной тревогой [151] . Наше исследование редко выявляло поведение, которое можно было бы приписать кастрационной тревоге, – возможно, главным образом потому, что мы не придаем этому термину такой широкий смысл, как это делают психоаналитики. Разумеется, приведенные данные могут быть реинтерпретированы.

Часто возникавшие в завершениях историй темы моря и реки могли быть навеяны жизнью детей в восточном Лондоне, но упорно повторявшийся мотив охоты за птичьими гнездами этим объяснить никак нельзя. Если бы он прозвучал в ответах нескольких сельских мальчиков, это бы не привлекло внимания; но на эту тему часто фантазировали дети, живущие в районе лондонских доков, где можно наблюдать чаек, воробьев и голубей, а деревья и птичьи гнезда – редкое зрелище. Калдег [152] и Фулдс [153] также отметили большую частоту упоминаний охоты за птичьими гнездами в ответах школьников. В нашей выборке было несколько детей, в чьих ответах птица в гнезде с яйцами, по-видимому, символизировала мать со своим потомством или материнскую плодовитость, на которую была направлена бессознательная агрессия ребенка, пытающегося украсть или уничтожить эту плодовитость. Соединение наивности и сложности в таких фантазиях может быть проиллюстрировано второй половиной ответов Джорджа D. Джордж был интервьюирован в клиническом центре, который обслуживал школы в районе доков. Ранняя мастоидная инфекция оставила его глухим на одно ухо, и в школе он считался несообразительным, глуповатым, хотя его IQ оказался высоким (129). Он рос в благополучной семье, с которой в возрасте пяти лет был разлучен на долгое время из-за операции по поводу ушной инфекции.

Таблица S.C.T. 5: охота на птичьи гнезда и колебание

Калдег отметил, что ответы об агрессивной охоте за яйцами часто предшествуют ответам о наказании со стороны отца. В серии ответов Джорджа за воровством следует возмездие от отцовской фигуры (великан, Бог), затем идентификация с этой фигурой, затем обеспечение героем приюта как репарации жертвам и его собственное принятие в приют, который мы можем интерпретировать как небо – приют, предоставляемый Богом. Однако, отрекшись от своих агрессивных импульсов, Джордж также отрекся от желания быть взрослым, отцом, вырасти, хотя и не от желаний обладать женщиной и иметь потомство.

Ответы Джорджа можно рассматривать как иллюстрацию его пути разрешения эдипова конфликта на той стадии, которую Фрейд называл латентным периодом. Они также иллюстрируют определенную черту детских фантазий, нередко проявляющуюся в сериях ответов, включающих тему смерти. Это либо колебание между двумя персонажами, попеременно умирающими и появляющимися вновь, либо единственный персонаж, который то умирает, то рождается вновь или воскресает. Последовательность такого рода можно заметить в ответах Эдны (таблица S.C.T. 4). Патриция К рассказала, что ребенка съела большая рыба (таблица S.C.T. 1); затем, однако, «мама услышала, что кто-то плачет в спальне, и это была красивая новая малышка для нее, и ее звали так же, как ту, другую маленькую девочку». Подобная же осцилляция, – между агрессором и жертвой либо между смертью и возрождением единственной жертвы, – обнаруживается в ответах Лили О и Альберта I (см. ту же таблицу). В сновидении пациента Анны Фрейд, который упоминался выше, отцовский персонаж неоднократно оживает по сигналу сына и умирает по сигналу матери.

Осцилляция в детских фантазиях иногда выражается как примитивная месть, или око за око. Так, Фредди (8 л. 8 м.) его друг рассказал секрет: что «он нокаутировал одного мальчика, и никто не знает, кто это сделал, но он [Фредди] пошел и сказал про него». Серия продолжается: (7а) [Фредди] «думал о мальчике, который рассказал ему, что нокаутировал другого мальчика»; (7б) он чувствовал себя несчастным, потому что ушибся; (8а) ему снился мальчик, нокаутирующий его ; (8б) он был испуган, потому что мальчик собирался нокаутировать его, и он проснулся в испуге; (9) и захотел пару боксерских перчаток.

Эта осцилляция в фантазиях напоминает осцилляцию, или смену различимого изображения, в визуально воспринимаемых фигурах, которая может происходить, когда мы фиксируем взгляд на конфигурации точек или линий с неоднозначной перспективой или на картине, где фигура и фон могут меняться местами. Изменение происходит независимо от воли зрителя. Фазы, между которыми происходит осцилляция, являются взаимоисключающими.

При всем этом визуальный стимул остается один и тот же. В осцилляции фантазии включены два персонажа или состояния, как, например, отец и ребенок у Эдны и Джорджа, мать и ребенок или состояние ребенка по отношению к матери у Патриции. Это дает ключ к пониманию источника данного процесса в фантазии. Осцилляция происходит в случае идентификации с персонажами или разными состояниями одного персонажа. Возможно, импульс к идентификации с персонажами или состояниями является мотивом к формированию исходного паттерна и запускает процесс осцилляции. Например, ребенок может желать занять место отца и, оставаясь самим собой, монополизировать любовь матери. При исполнении желания в фантазии он идентифицируется с отцом; затем персонаж осциллирует между двумя формами, с которыми происходит идентификация. Таким образом, процесс идентификации, порождающий осциллирование, должен содержать регрессивный элемент. Предполагается, что в самых ранних восприятиях ребенка не различаются субъект и объект, другие личности и он сам. Поэтому на уровне восприятия в родителе всегда как бы присутствует ребенок, в ребенке – родитель. Воображая себя родителем, ребенок имеет в своем распоряжении шаблон, содержащийся в самых ранних слоях его мышления, к которому он может reculer pour mieux sauter [154] .

Пока не существует метод, который позволил бы проверить гипотезу о сходстве процессов осцилляции в зрительном восприятии и в фантазировании. Согласно этой гипотезе, общей для двух процессов является фундаментальная идентичность воспринимаемых на разных фазах паттернов. Имеется, однако, важное функциональное различие: при фантазировании последовательные фазы влияют друг на друга. И в фантазировании, и в сенсорном восприятии завершение следующей фазы осцилляторного процесса восстанавливает баланс, нарушенный предыдущей фазой. В случае сенсорных функций это восстановление можно измерить физиологически. В случае фантазии его можно выразить в этических понятиях: это тебе по заслугам! Око за око! При сенсорном восприятии прежняя фаза может повториться без явных изменений; в фантазировании, однако, повторение происходит в «новой редакции». Замещение отца ребенком подразумевает уничтожение отца; но при осцилляции паттерна не будет ли ребенок аналогичным образом уничтожен? Это пугающая перспектива, но в фантазии она реализуется. Так, в истории Эдны, она сама умерла (табл. S.C.T. 4). Страх ведет к раскаянию по поводу разрушительного акта, к чувству вины (Мне не следовало этого делать), которое остается зачаточным, поскольку связано скорее с эффектом бумеранга, чем с успешной реализацией агрессивного импульса. В фантазии этот импульс затем отрицается, осуществляется репарация, и родитель возвращается к жизни. Спасет это ребенка или разрушит? Кажется, с помощью волшебных желаний ребенок может также воскреснуть в некоем образе (например маленького пони) или, как Джордж, остаться ребенком навсегда, в небесах, где Бог является отцом.

Возмездие осуществляется на многих уровнях социального поведения, от импульсивного нанесения удара за удар молодыми животными в игре до ядерных испытаний, поочередно проводимых великими державами. Социальное осуждение мести нередко затемняет различие между нею и необузданным насилием или садизмом. Возмездием делается попытка восстановить баланс. Это значит, что оно предполагает некие структурирующие рамки, внутри которых должен сохраняться баланс между сторонами. В возмездии подразумеваются свобода, равенство и братство индивидуумов. В нем не могут участвовать зависимые, подчиненные; только стороны, обладающие примерно равным положением, могут морально выиграть, добровольно отказавшись от своего статуса. Это этический акт, хотя и не отражающий ту этику, которая обычно была наиболее ценима в западных цивилизациях.

Процесс осцилляции в этическом поле, репрезентируемый местью, предполагает обмен участников ролями без изменения общей картины взаимодействия. Чередование ролей жертвы и мстителя служит сохранению равновесия; но как предотвратить ожесточенную борьбу, бесконечную вендетту? Когда последующие фазы одна за другой оставляют после себя накапливающийся груз эмоций, ни одна из них не повторяет в точности прежние; простые антагонизмы, отыгрывавшиеся по принципу удара за удар, трансформируются в замысловатые действия, где победа и поражение одной стороны становятся победой и поражением для обеих. При этом члены групп или одной общей группы, к которой принадлежат антагонисты, если они не вовлечены глубоко личностно в происходящее, воспринимают чередующиеся фазы как единственную фазу конфликта, за которой должна последовать альтернативная ей фаза мира. Внушение этой точки зрения давно сбитым с толку антагонистам может вызвать синтез прежней осцилляции с новой, более высокого порядка: взаимная агрессия и ненависть сменятся взаимной любовью и сотрудничеством. Убийства и кровная вина [155] Атридов [156] увенчались совместным жертвоприношением и привели к культу богов, более рациональных и умиротворенных, чем фурии.

Отцы Джорджа, Эдны и Джози на самом деле были живы. Но в семьях некоторых наших испытуемых недавно реально произошли смерти. Какие формы приняли фантазии этих детей? Этот вопрос – часть более общего вопроса: как дети переживают утрату любимого объекта? Проделывают ли они работу горя, как называл это Фрейд, таким же образом, как взрослые? [157] Здесь мы можем попытаться ответить лишь на ту часть вопроса, к которой удалось найти ключи в ответах наших испытуемых и в наблюдениях других исследователей детства.

В исследовании детского воображения, проведенном Гриффитсом [158] , рассказывается о маленькой девочке, охваченной агрессивными импульсами (желаниями смерти) по отношению к своей сестре, Дороти. Ее отец был мертв. Ее подруга, которую тоже звали Дороти, также умерла, а сестра заболела. Тогда ребенок перестал проявлять враждебность по отношению к сестре. Взрослые обычно вытесняют мысли о желаниях смерти по отношению к другим или по меньшей мере подавляют их выражение, – за исключением разве что юмористического. «Что касается смерти другого, – писал Фрейд, – цивилизованный человек обычно тщательно избегает обсуждения такой возможности в зоне слышимости самого заинтересованного лица. Только дети игнорируют это ограничение; безо всяких колебаний они угрожают друг другу возможностью смерти и заходят даже так далеко, что ведут себя таким образом с теми, кого они любят… Цивилизованный взрослый едва ли может даже лелеять мысль о смерти другого, не сочтя себя жестоким или бессердечным» [159] . Таким образом, в описанном Гриффитсом вытеснении ребенок проявлял признаки зрелости. Мы, как и Гриффите, обнаружили, что при актуальной смерти в семье ребенок не мог включать смерть в свои фантазии. Было замечено, однако, что при этом ребенок не выказывал нежелания говорить об этом событии. Также оно влияло на характер его фантазий, как будет показано ниже.

Психиатр Линдеман утверждал, что почти у всех взрослых американцев, понесших тяжелую утрату, на период, зачастую достигающий шести недель, ухудшается функционирование [160] . (Мы не хотим сказать, что этот феномен распространяется только на американцев.) Границу между патологическим и непатологическим гореванием провести трудно. Если психика горюющего принимает крайние меры, чтобы избежать болезненных переживаний, связанных с утратой, это может быть патологическим симптомом. Одна из таких наиболее поразительных мер – избирательное забывание. Образ умершего исчезает из сознания или возвращается только в сновидениях, а во время бодрствования вспоминается лишь с огромным сопротивлением. Эта патологическая реакция диаметрально противоположна поведению, наблюдаемому у детей, испытавших утрату, при контакте с посторонними. Память утраты остается на переднем крае сознания, и в ходе серьезной беседы они с готовностью говорят о ней благожелательному взрослому. Однако фантазии о смерти покойного оказываются блокированы. Некоторые формы поведения в связи с утратой не могут сами по себе рассматриваться как аномальные в детстве, но указывают на патологические тенденции у взрослого. Они будут проиллюстрированы ниже в связи с детскими фантазиями.

В работе, озаглавленной «Печаль и меланхолия» [161] , Фрейд рассмотрел горе и как нормальный, и как патологический процесс. (В настоящее время англоязычные психиатры обычно вместо «меланхолии» используют термин «депрессия».) Он охарактеризовал горе как реакцию на потерю любимого объекта. Патологическую форму горя он обусловливал смесью ненависти и любви, то есть амбивалентностью отношения. Отличительные черты патологического состояния – снижение самоуважения; самообвинения, иногда выливающиеся в бредовое ожидание наказания; бессонница; самонаказание, – например, отказ от пищи, а в крайней форме – самоубийство. Фрейд различал две формы протекания меланхолии, которые соответствуют двум главным видам депрессии в теперешней системе диагностики. При одной из них болезнь, если не заканчивается самоуничтожением, может быть приведена к ремиссии, подобно нормальному горю; при другой происходит чередование депрессивного состояния с более нормальным либо с манией, характеризующейся избыточным расходом энергии и видимой жизнерадостностью. В ходе нормального горевания воспоминания и надежды, связанные с утраченным объектом, поначалу гиперкатектируются (то есть наполняются непомерными эмоциями), а затем как бы опустошаются, лишаются эмоциональности. Фрейд считал, что в норме ничто не препятствует движению этих процессов через предсознательное в сознание, но при патологическом горевании амбивалентность приводит к вытеснению, и доступ в сознание в результате блокируется. Ненависть, которая прежде разъедала любовное отношение к объекту, должна быть скрыта от «я»; фиксация на объекте была слишком сильна, чтобы отказаться от отношений. Любовь прекратилась, но идентификация «я» с объектом остается. После смерти объекта эротический катексис, трансформированный в первичный нарциссизм, вызывает диссоциацию. Вытесненная ненависть к объекту теперь направлена на идентифицированную с объектом часть «я».

В нашей выборке был один случай – недавней потери матери (Марлен – см. пример А.2 ), два – отца и два – сиблингов. Один из последних двух случаев будет описан первым.

Начальник местного скаутского отряда сообщил, что у лагерного костра Ральф иногда разражается слезами, его нужно уводить и успокаивать, хотя никто не знает, почему он плачет. В школе его отнюдь не считали «девчонкой». Не вызывает сомнения постоянное влияние на этого мальчика смерти брата-близнеца восемь лет назад, так же, как его страха наказания в виде тюремного заключения и «преступления», совершенного по воле судьбы, а не по своей собственной. Его первое воспоминание, – возможно, на самом деле более поздняя фантазия, – свидетельствует о неутоленном сильном желании большего кормления или заботы со стороны матери. Психоаналитик Арлоу [162] утверждает, что отношения между близнецами высоко амбивалентны и чреваты специальными психологическими опасностями; изначально они формируются под воздействием желания владеть материнской грудью безраздельно, не деля ее с сиблингом. Вот что говорит давний авторитетный источник: «Я видел и наблюдал ревновавшего малютку: он еще не говорил, но бледный, с горечью смотрел на своего молочного брата» [ПИ 21] [163] . Интервью Ральфа свидетельствует о том, что его инфантильная связь с братом-близнецом, глубоко амбивалентная, в соединении с последовавшей смертью близнеца привели к тому, что бок о бок с развитием концепции смерти развивалось чувство вины; плодом их взаимодействия стал ужас перед грядущим наказанием-возмездием. Было ли его первым вытесненным желанием, «чтобы его близнец вновь ожил»?

Ниже приводятся его завершения историй, которые я не буду интерпретировать.

Таблица S.C.T. 6

Множество исследований было посвящено связи между опытом утраты в детстве и психиатрическим расстройством во взрослой жизни. Одним из первых роль смерти сиблинга изучал Розенцвейг [164] , который обнаружил, что у мужчин-шизофреников значимо чаще, чем в контрольной группе, в детстве, в возрасте до шести лет, произошла смерть сиблинга, в основном младше, чем испытумый. Последующие исследования уменьшают ясность картины. Пациентам, которых в Европе сочли бы депрессивными, в Америке может быть поставлен диагноз шизофрении [165] . Некоторые исследования влияния утраты родителя показали значительную связь с возникновением впоследствии психического расстройства, однако, согласно более поздним данным, здесь, в Англии, эта связь подтверждается только для госпитализированных (то есть тяжелых) депрессивных больных, лишившихся матери в возрасте до 15 лет [166] .

Обращаясь к случаям нашей выборки, где ребенок недавно пережил утрату отца, мы находим у Бернарда N (8 л. 2 м.) страх тюремного заключения, подобный тому, что испытывал Ральф О (см. выше, стр. 125). Бернард, интервьюированный в лондонской школе, имел здоровый, привлекательный вид. Для нас сейчас релевантны его ответы на предварительные вопросы и части теста Термана-Меррилла, а также его завершения историй. Они приведены все вместе ниже.

Таблица S.С.Т. 7: ответы Бернарда N (8 л. 2 м.)

Опай отмечают традиционный негативизм ребенка, спрошенного об его имени. («Как тебя зовут?» «Так же, как папу!» «Как зовут папу? «Так же, как меня!») Школьники, интервьюированные для этого исследования, не реагировали на нас таким образом. Возможно, Бернард не знал точно, останется ли его фамилия прежней после смерти отца, но, скорее, его сопротивление тому, чтобы назвать ее, связано с темой а) теста: он боится, что его «заберут в полицию». О смерти отца семье сообщил полисмен, вероятно, с участием и состраданием. Для ребенка, тем не менее, полисмен ассоциируется с наказанием. Подобно Эдне (табл. S.C.T. 4), Бернард в своих фантазиях боится, что кто-то окажется в доме ночью; он фантазирует о превращении животного в человека, хочет магически произвести на свет «всамделишного человека». Подобно Эрику G (табл. S.C.T. 1), он хочет остаться маленьким. Эрик сказал, что он бы тогда жил немного дольше. Персонаж фантазий Бернарда идет дальше: он пытается уменьшиться. При шизофрении часто наблюдается бред или выражаемый страх уменьшения или исчезновения тела.

Бернард знает, что в реальности он ни в коем мере не является ответственным за смерть отца, тем не менее, он навязчиво поглощен идеями вины и наказания со стороны общества. В нормальных фантазиях маленького мальчика отец может быть уничтожен и замещен им самим. В результате внезапной смерти отца для Бернарда его фантазии вторглись в реальность. В фантазиях происходит возмездие, репарация, осцилляция между двумя персонажами. На какой фазе остановится вторжение? Ребенок пытается разграничить фантазию и реальность. Смерть отца не должна входить в придуманную историю, она должна оставаться исключительно реальной. Мертвый — это когда твой папа умер.