Чтение онлайн

Но, поскольку идея постоянного развития, уходящего все дальше и дальше от существующей реальности и никогда не возвращающегося к ней, является новой, и никто до самого недавнего времени не осознавал того факта, что сегодняшнее знание завтра будет почитаться за невежество, постольку каждая новая религия в мире до сих пор чистосердечно провозглашалась как высшая и окончательная истина.

Эта всеокончательность утверждения истины имеет большое практическое значение. Предположение о возможности дальнейшего пересмотра является тревожным предположением; это подрывает убежденность и разрушает ряды верующих, потому что между людьми существуют огромные вариации в их способности распознавать проявление одного и того же духа в изменяющихся формах. Эти вариации вызывают сегодня бесконечные трудности. В то время как некоторые умы могут распознать одного и того же Бога под различными именами и символами без какого-либо серьезного напряжения, другие не могут отличить друг от друга даже самых противоположных богов, если эти боги носят одинаковую маску и титул. Многим умам кажется сегодня совершенно естественным и разумным переформулировать религию с точки зрения биологической и психологической необходимости. Другие думают, что любое изменение в выражении веры представляет собой не что иное, как атеистическое искажение самого дьявольского свойства. Для этих последних Бог – антропоморфный настолько, что Он имеет волю и цель, проявляет предпочтения и отвечает взаимностью, то есть по существу является личностью – должен сохраняться до конца времен. Для других Бог – это Великая Первопричина, такая же безличностная и неодушевленная, как структура атома.

Взятые религиями исторические и философские обязательства, а также уступки общим человеческим слабостям в отношении таких некогда незначительных, но теперь жизненно важных моральных проблем, как владение собственностью, интеллектуальная деятельность, публичная открытость, а не какая-либо неадекватность в их адаптации к психологическим потребностям – вот что привело к широкой дискредитации Церквей как религиозных организаций. Они даже не пытаются искать правды в спорных вопросах и не дают никаких предписаний в отношении многих областей человеческого поведения, которые нуждаются в разъяснении. Кто-то скажет: «Я мог бы быть совершенно счастлив, ведя жизнь благочестивого католика, если бы я только мог поверить». Но большая часть религиозных учений, на которых основывается такая жизнь, слишком старомодна и слишком неуместна, чтобы вместить ту глубину веры, которая необходима для воцерковления думающих людей.

Современные писатели и мыслители проявили большую изобретательность в адаптации почтенных религиозных учений к новым идеям… Каюсь, грешен! Не написал ли я о творческой воле человечества в своей книге «Бог – невидимый царь» и не представил ли ее в образе юного и смелого личного «бога», обитающего в сердце человека?

Слово «Бог» для большинства настолько связано с понятием религии, что если от него и отказываются, то с величайшим нежеланием. Слово остается, хотя сама идея непрерывно ослабевает. Уважение к Нему требует, чтобы Он не имел никаких ограничений. Поэтому Он все больше отдаляется от действительности, и Его определение все более и более становится набором отрицаний, пока, наконец, в Своей роли Абсолюта, Он не сводится к совершенному отрицанию всех возможных определений. Постольку, поскольку существует добро, скажут некоторые, существует и Бог. Бог – это возможность добра, это хорошая сторона вещей. Они утверждают, что если отказаться от использования слова «Бог», то во многих случаях религия потеряет возможность выражать себя.

Конечно, есть нечто гораздо выше существования как индивида, так и мира; на этом мы уже настаивали, как на характеристике всех религий, это убеждение является сущностью веры и ключом к мужеству. Но следует ли, после самых напряженных упражнений в персонификации, рассматривать это высшее, как лучшего человека или всеобъемлющего человека – это другой вопрос. Личность является последним пережитком антропоморфизма. Современное стремление к точности и достоверности – против таких уступок традиционным учениям.

С другой стороны, во многих чистых и тонких религиозных умах есть потребность, восходящая почти до необходимости, в объекте поклонения, настолько индивидуализированном, что он должен обладать осознанным восприятием обращающегося к нему субъекта, даже если обратная связь не предполагается. Один склад ума может воспринимать реальность такой, как она есть, в то время как другой должен воображать и драматизировать реальность прежде, чем сможет постичь ее и на нее отреагировать. Человеческая душа – сложная вещь, которая не выдержит разъяснения, если оно выйдет за пределы некоей степени грубости и шероховатости. Человеческая душа научилась любви, преданности, послушанию и смирению по отношению к другим личностям, и она с трудом делает последний шаг к подчинению трансцендентному, лишенному последних остатков личностного.

В вопросах, которые не являются сугубо материальными, язык должен использовать метафоры, и хотя каждая метафора несет в себе специфический риск двоякого понимания, мы не можем обойтись без них. Поэтому необходима большая интеллектуальная терпимость – культивируемая склонность – при прямом и обратном переводе одной метафизической или эмоциональной идиомы в другую, если мы хотим избежать плачевной растраты моральной силы в нашем мире. Только что я сказал «грешен», потому что я написал «Бога – невидимого царя», но, в конце концов, я думаю, что это был не столько грех – использовать фразу «Бог – невидимый царь», сколько ошибка в выражении. Если нет никакой сочувствующей нам высшей личности вне нас, то, по крайней мере, мы внутри себя должны иметь позицию по отношению к этой сочувствующей нам высшей личности.

Мы должны осознать три глубоких различия между новыми направлениями мысли нынешнего времени и предшествующих эпох, если хотим правильно понимать современное развитие религиозного импульса в его отношении к религиозной жизни прошлого. Был достигнут значительный прогресс в анализе психических процессов и в той смелости, с которой люди стали исследовать истоки человеческой мысли и чувства. Вслед за достижениями биологической науки, которые заставили нас признать присутствие рыб и амфибий в структуре тела человека, произошли параллельные события, в которых мы видим, как примитивный страх, похоть и самолюбие видоизменяются, модифицируются и, под воздействием социального прогресса, превращаются в замысловатые человеческие мотивы. Наше понимание греха и наше отношение ко греху глубоко изменились под воздействием этого анализа. Наши прежние грехи теперь рассматриваются как неведение, неадекватность или вредные привычки, а моральный конфликт оказывается лишенным трех четвертей его эгоцентрического мелодраматического содержания. Нами больше не движет стремление быть менее греховными, нами движет стремление упорядочить наши рефлексы и вести жизнь менее фрагментарную и более разумную.

Во-вторых, развитие биологической мысли повлияло на концепцию индивидуальности и ослабило ее, так что мы уже не с такой готовностью, как наши отцы, принимаем позицию индивидуалиста, противопоставляющего себя всему миру. Мы начинаем понимать, что мы – эгоисты из-за неправильного восприятия мира. Природа обманывает саму себя и, служа целям развития вида, наполняет его желаниями, которые восстают войной против его же личных интересов. По мере того как наши глаза открываются на эти вещи, мы начинаем видеть себя как существа, большие или меньшие, чем наше ограниченное «я». Душа человека больше ему не принадлежит. Он обнаруживает, что его душа – это часть великого существа, которое жило до того, как он родился, и переживет его. Идея бессмертия ограниченного индивида со всеми случайными особенностями и идиосинкразиями его временной природы растворяется в этом новом взгляде на бессмертие.

Последний из трех основных контрастов между новыми и старыми идеями, который высветил непригодность устаревших форм официальной религии, – это переориентация современных представлений о времени. Мощная склонность человеческого разума объяснять все как неизбежное следствие происшедшего в прошлом события, которое, так сказать, предопределяет лежащее перед ним в беспомощности будущее, была подвергнута массе тонкой критики. Концепция прогресса как ширящейся цели, концепция, которая все крепче овладевает человеческим воображением, обращает религиозную жизнь в сторону будущего. Мы больше не думаем о подчинении необратимым указам об абсолютном владычестве, но об участии в увлекательном приключении от имени той силы, которая обретает власть и утверждает себя. История нашего мира, которая была раскрыта нам наукой, противоречит всем историям, на которых основывались религии. Мы начинаем осознавать, что в прошлом не было акта Творения, но в вечности творение существует; не было Грехопадения, объясняющего конфликт добра и зла, но было бурное восхождение. Жизнь, как мы ее знаем, – это только начало.

Если религия хочет стать объединяющей и направляющей силой в нынешней неразберихе человеческих дел, она неизбежно должна адаптироваться к этому ориентированному в будущее, индивидуалистическому, аналитическому типу мышления; она должна лишить себя своей Священной Истории, своих обширных попечений, посмертного продолжения личных целей. Стремление к служению, к подчинению, к постоянному результату, к спасению от мучительной мелочности и смертности индивидуальной жизни является неумирающим элементом в каждой религиозной системе.

Пришло время очистить религию от всего наносного для решения стоящих перед нею задач – задач более важных, чем когда-либо прежде. Истории и символы, служившие нашим отцам, обременяют и разделяют нас. Различия в таинствах и ритуалах порождают разногласия и впустую растрачивают ограниченный запас наших эмоций. Объяснение того, как и почему возник мир, является ненужным усилием в религии. Существенным фактом в религии является само стремление к ней, а не объяснение ею окружающего нас мира. Если вы не хотите религии, никакие доказательства, никакие убеждения относительно вашего места во вселенной не могут дать вам это. Первое предложение в современном вероучении должно быть не «я верю», а «я отдаю себя».