Отпусти мою душу на волю
Шрифт:
19 декабря 2003
* * *
Горечь твоих неудачв сердце заначу. За полночь:– Папа, не плачь… Я и не плачу. Снова берусь за дела. Как же без дела? Словно лавина сошлаи не задела. Словно удар ножевойбыл мимо сердца… Снова хожу как живой.Некуда деться. Ночь. Одиночество. Тьма.Тяжко и жутко.Можно бы съехать с умаили с рассудка, только и в этой ночи,как у зерцала,надо сидеть у свечи,чтобы мерцала… За полночьсвет неземнойзря не растрачу. – Папа, не плачь. – Мой родной,разве я плачу?20 декабря 2003
* * *
Знаю, что ты живой.Муками – не руками: – Что там – за синевой?Что там – за облаками? Я затворю глаза:слезы узнают сами,как там живется засиними небесами, за внезапной бедой,за неизвестной тьмою,за взорванной звездой,за тишиной самою, где и помина нет,где ты неопалимовидишь один лишь свет, и ничего помимо. Не поврежусь в уме,не остужу печали;сердцем в небесной тьмеэти провижу дали. Я сопряжен с тобойБожьими далеками… – Что там – за синевой?Что там – за облаками?22 декабря 2003 года
* * *
В грузинском духане, как в ласточкином гнезде,над златозернистым Боржоми, прозрачною ночью,мы ели арбуз, рассеченный подобно звезде,и пели о вечном, а вечность настала воочью… Я думаю, что же осталось от этих минут,когда на веранде, распахнутой в звездные выси,мальчишечка с личиком ангела, живчик и плут,заслушавшись песней о старых пролетках Тбилиси, ты русою свечкой сиял над кончиною дня,светло опочившего в дымчатом мраке долины?Я думаю – что же осталось помимо меняот жизни, лепившей мой дух, как Адама из глины? Неужто в одной лишь вседневной работе моей,на каторжной мельнице слов и душевных движений, смеешься и плачешь, присутствуя в жизни живей,чем сам я, живое зерцало твоих отражений? Когда ж наконец будет время тебя рассмотреть? На звездном пиру, вознесенном над миром высоко,пою и рыдаю, и всё порываюсь стеретьс замурзанных щечек узоры арбузного сока.24 декабря 2003
* * *
Берёг-берёг – не уберег.Следил – не уследил. Скажи, зачем же ты, сынок,мне душу бередил? Ни золотого волоска, ни красного словца… Одна лишь смертная тоскаосталась для отца. Еще осталась для негозаплаканная мать. Не понимаю ничего,что нужно понимать. Кто, не прощаясь, выходилкогда через порог? Следил-следил – не уследил.Стерег – не устерег.24 декабря 2003
* * *
Ты стоишь над рекою Сада,как над Бией у Березани,[1] как над Корбу у водопада, как над Волгою у Казани, как над Темзой и над Кубнёю,над Москва-рекой и Невою, над Катунью и над Курою,над Кубанью и Тебердою… Ты стоишь над рекою Сада,как над новой своей рекою… Ничего мне уже не надо.Буду страж твоему покою. Но не будет конца отнынепокаянной моей дороге, как моленью отца о сыне,как томленью души о Боге.25 декабря 2003
* * *
Рука моя тянулась к посоху, —что ж спозаранкужизнь волоку, как лодку посуху,за эту лямку? И за свою неволю ратую,не видя воли,и волочу ее, проклятую,крича от боли. Спасибо – в этой муке волоканевыносимойон машет мне рукою с облака,небесный сын мой. Мой сын, в ладье воздушной реющий,в струе плывущий,как прежде – мало что имеющий,всё раздающий, он машет с облака летящего, счастливый в сущем,не сознавая настоящего,живя в грядущем. Затем, забыв о сне и голоде,один в миру итяну я лямку, чтоб, о Господи,сойти на струи, доплыв туда с мечтами прежнимии ржанкой хлеба,где навсегда сольются стрежнямиземля и небо. Мой сын, небесный и витающий,в лучах парящий,в мирах обоих обитающий,впередсмотрящий, мне не доплыть к тебе по воздуху,но не преминуПоделиться с друзьями: