Чтение онлайн

Ревизанов пожал плечами:

– - Не знаю, как по-твоему; по-моему, так. Да я ни на что больше и претензий не имею. Какая там любовь? Зачем? Я плачу и не жалуюсь. Ты очень красивая и занимательная женщина...

– - А главное, в моде, -- насмешливо перебила Леони.
– - Так приятно ведь, чтобы обе столицы русские кричали о вас: вот Ревизанов, который отбил знаменитую Леони у князя Носатова...

– - Не скрываю: и это не без приятности, -- согласился Ревизанов.

Леони злобно засмеялась:

– - Вот этой-то славы у вас и не будет больше! и не будет! как не будет самой Леони... Кусайте себе тогда локти!.. и утешайтесь вон с этою, которая пишет вам письма... виновата, деловые документы -- на голубой бумаге.

Ревизанов устремил на нее ленивый взгляд.

– - Будет другая слава, -- сказал он, -- и гораздо более пикантная... Станут говорить: вот Ревизанов -- знаете, тот самый, который выгнал от себя знаменитую Леони...

Наездница выпрямилась, как стрела, готовая сорваться с тетивы.

– - Lache!.. {Пусти!.. (фр.).} -- крикнула она.

– - Пошла вон!..
– - раздался тихий ответ, и синие глаза Андрея Яковлевича приняли такое выражение, что Леони попятилась, как львица от укротителя. Она, бормоча невнятные угрозы, вышла в спальню Ревизанова, но скоро возвратилась, уже одетая к выходу, в шапочке, с хлыстом в руке. У дверей она обернулась -- с искаженным темным лицом, на котором, как два яркие пятна, сверкали глаза и оскаленные зубы...

– - Вас следовало бы вот этим!
– - сказала она, грозя Ревизанову хлыстом.

Андрей Яковлевич поднялся с места и шагнул к Леони. Она струсила и съежилась, ожидая удара... Но он не бил, а только смотрел на нее с презрительным любопытством, как будто говорил взглядом: "Ах, дура, дура!"

Леони поняла этот взгляд -- и страшно ей было, и бешенство брало ее. Нерешительно, как не смеющий напасть зверь, она топталась на пороге, -- потом вдруг швырнула в Ревизанова своим хлыстом, не попала и быстрее молнии выскользнула за дверь.

– - Идиотка!
– - уже громко послал ей вслед Андрей Яковлевич.

Он поднял хлыст, осмотрел его, подавил пружинку: ручка -- серебряная головка левретки -- отскочила, вытянув за собою тонкое трехгранное лезвие блестящей темно-синей стали.

"Изящная вещичка, -- подумал он.
– - Сохраним ее на память об освобождении от иноплеменницы".

Он отнес хлыст в свою спальню и положил на туалетный столик. Потом позвонил.

– - Иоган, -- приказал он явившемуся слуге, -- заметили вы эту даму, которая от меня вышла?

– - Мадам Леони?

– - Да. Меня для нее никогда нет дома. Передайте это швейцару.

– - Слушаю-с.

XVII

Оставшись один, Ревизанов долго и внимательно читал полученное письмо:

"Очень может быть, что письмом этим я делаю новую ошибку и даю вам новое оружие против меня. Но все равно. У вас столько оружий, что одним больше, одним меньше не сделает разницы. Если вы хотите меня погубить, то погубите и без этих жалких строк. Я в последний раз пытаюсь умилостивить вас, смягчить ваше сердце. Сжальтесь надо мною, оставьте меня в покое. Что вам во мне? на что я вам? Мало ли женщин красивее меня! Я уже немолода, я мать семейства, у меня взрослые дети. Пощадите мою совесть... как я буду смотреть им в глаза? Отпустите меня на волю! Клянусь: я буду благодарна вам, как благодетелю. Вместо врага, вы приобретете друга, верного и преданного, какого у вас еще не бывало".

Ревизанов долго думал. По лицу его ходили тени. Он сел к письменному столу, несколько раз брался за перо и снова опускал его... Ему -- против воли -- стало жаль женщины, писавшей это робкое, униженное письмо.

– - Да... но отказаться от нее -- невозможно, -- размышлял он.
– - Она зацепила меня слишком крепко: если я отпущу ее, это отравит мне жизнь, будет грызть меня целые годы... "Немолода"... "есть красивее меня"... странные эти женщины!.. живут, живут -- доживают до конца бабьего века -- и все еще думают, что любят их за молодость, за красоту... Любят -- потому что любится; любят не женщину, но свою прихоть к ней.

Он еще раз перечитал письмо, хмурясь все больше и больше... Память уносила его к далекому, но не забытому времени, когда он, смущенный, растерянный, уничтоженный, стоял пред этою самою женщиною, которая теперь ползает у его ног с мольбами о пощаде, и не знал, что ответить на ее негодующий взгляд, обличавший его лицемерие, -- взгляд ангела в день судный... И как тогда, он теперь снова то краснел, то бледнел под этим воображаемым взглядом...

"Как я был тогда побежден! как раздавлен!
– - думал он.
– - О, больше уж никто, никогда в жизни не одерживал надо мною такой победы... Нет, нам надо поквитаться. Есть моменты, которые остаются жить в сердце навсегда, как зудящие кровоточивые ранки.

Этот момент, когда она застала нас с Олимпиадою, -- из таких. Мне стыдно себя в ту минуту, стыдно... вот чего я ей не прощу, вот ради чего она мне нужна теперь! Я хотел бы забыть, что она была сильнее меня, и тогда легко отпустил бы ее на свободу... Но над памятью своею никто не властен... я все помню и ничего не простил... Может быть, я и люблю-то ее потому, что она -- одна из всех женщин, каких бросала судьба в мои объятья, -- сумела однажды смутить меня и унизить, умеет теперь презирать и ненавидеть; потому что с нею надо бороться, надо покорить ее, завоевать... Ступить ей сейчас -- значит, быть побежденным ею во второй раз... Ни за что!"

И на полученном письме Андрей Яковлевич написал решительным и твердым почерком:

"У меня, суббота, 12 часов ночи".

Он запечатал письмо в конверт со своим вензелем и, часом позже, проезжая мимо квартиры Верховских, сам отдал его горничной для передачи Людмиле Александровне.

– - Не потеряй, милая, -- предупредил он, -- здесь билет в театр.

– - Теперь я уверен, что моя взяла!
– - улыбался Андрей Яковлевич, летя в своих санках по Пречистенке.
– - И надеюсь, что, возвратив письмо, я поступил, хотя настойчиво, но по-рыцарски... Никогда не надо натягивать струну до последнего: оставь свободным хоть один колок. А в этой скрипке струны натянуты уже сильно, очень сильно.

Утром в субботу Ревизанов встретил на улице Синева и зазвал его к себе завтракать. Странно: молодой следователь ему нравился. Может быть, даже, что нравился именно тою скрытою антипатиею, тем задором, какие он неизменно встречал и чувствовал в Петре Дмитриевиче. Синев, всегда обласканный при встрече с Ревизановым, не знал, чему это приписать. Он не уклонялся от Ревизанова, потому что слишком интересовался им, но -- в глубине души -- ощущал некоторое угрызение совести: "Вот, мол, человек ко мне -- всею душою, всегда внимателен, ласков, любезен, а я против него все на дыбы да на дыбы..."