Чтение онлайн

– - Я вас боюсь, я вас боюсь...
– - шептала она.

– - Так как же?
– - тихо спросил он, после долгого молчания.

Она смотрела, точно только что проснувшись.

– - Не знаю я совсем сбилась с толку... право, не знаю, что вам отвечать...

– - Я буду считать ваши слова за согласие, -- холодно сказал Ревизанов.

– - Нет! нет!
– - с ужасом воскликнула Верховская.
– - Ради Бога, нет... Я должна подумать... Не отнимайте у меня хоть этого права.

– - Как угодно. Неделя срока -- в вашем распоряжении. В субботу я буду ждать до двенадцати часов ночи. Карточку с моим адресом позвольте вам вручить... До свидания...

Он поклонился и вышел.

XIII

Если человеку завязать глаза, ввести его в темную комнату и, покрутив его вокруг себя за руки, потом снять с него повязку, он, хотя бы комната была его собственным кабинетом, теряет представление об ее пространстве и, думая идти к письменному столу, упирается в зеркало; воображая переступить порог, больно ушибает колено о книжный шкаф и т. п. Тьма одуряет его, сбивает с толку. В такую сбивчивую, полную ошибочных представлений и досадных призраков тьму поверг Людмилу Александровну разговор с Ревизановым. В уме ее быстрым потоком бежали мысли самозащиты, но все пугливые, неясные, спутанные, и на сердце лежал камень.

"Этот человек -- точно колдун, -- думала она с содроганием, -- он вынул у меня что-то из головы, и все пошло в ней кругом, без порядка, без самоотчета..."

Главное, она никак не могла разобраться: насколько действительно и опасно обвинение, повисшее над ее головою. То казалось, что она совсем пропала, безвыходно и безнадежно, то -- что и бояться нечего, и опасности никакой нет и не было, и угрозы Ревизанова -- не более как дерзкое хвастовство нахального человека, рассчитанное на впечатлительные женские нервы.

"Я женщина, -- соображала она, -- Ревизанов запугал меня, -- вот воображение и разгулялось, и пошло строить Бог весть какие мрачные воздушные замки, а на самом деле они -- карточные домики!.. Чего бояться?.. Как искусно ни представит Ревизанов обществу свой гадкий план, он все-таки остается шантажом. Шантаж -- орудие страшное, но обоюдоострое. Общественное презрение клеймит шантажиста еще глубже, чем его жертву. Есть ли расчет Ревизанову, в его блестящем, видном положении, замарать вместе с моим и свое имя? Ведь не думает же он, что -- доведенная до позора и отчаяния, когда мне нечего будет терять -- я все-таки пощажу его и не обличу в свою очередь в глазах света всей его подлости, всех его наглых вымогательств?!"

Во вторник Иаков Иосафович Ратисов справлял день своего рождения. Верховская чувствовала себя совсем нездоровою, однако надо было ехать к Ратисовым и встретиться у них с Ревизановым, -- как знала Людмила Александровна, -- приглашенным Олимпиадою Алексеевною к обеду.

"Непременно приедет!
– - злобно соображала Верховская.
– - Не пощадит... С тем и приедет, чтобы посмотреть, в каком я настроении, -- вовсе покорена или еще сопротивляюсь?"

Ревизанов действительно обедал у Ратисовых и остался на вечер. Однако Людмила Александровна ошиблась: на этот раз он не хотел ее мучить -- раскланялся и затем мало что не замечал ее весь вечер, но даже сам как будто уклонялся попадаться ей на глаза, старался как можно меньше утомлять собою ее внимание. У Ратисовых было очень шумно. Синев был в духе и все дразнил юношу -- сына Людмилы Александровны. Митя переваливал из подростков в молодые люди, -- и комическая смесь в этом хорошеньком мальчике детской наивности и уже мужских манер смешила до упаду Петра Дмитриевича и Олимпиаду Алексеевну, которую Митя втайне обожал, как только может обожать семнадцатилетний мальчик красивую родственницу бальзаковских лет.

– - Знаешь ли, Митя, что я тебе, в некотором роде, бабушка?
– - изумлялась сама на себя Ратисова.

Синев комически запел:

– - Жил-был у бабушки

Серенький козлик...

Остались у козлика

Рожки да ножки!

– - К чему это ты?!

– - К просвещению юношества, -- трунил Синев, -- надо же предостеречь молодого человека, что бывает с козликами, у которых есть такая бабушка!

Митя конфузился и краснел: юное воображение, давно уже и сильно занятое великолепною Олимпиадою, привело его в последние дни к тому трагикомическому переходному состоянию влюбленности, что знакомо только совсем зеленым мальчикам, -- когда не знаешь: не то уж очень любишь женщину, не то терпеть ее не можешь, мечтаешь о ней и дичишься ее, видишь ее каждую ночь во сне, а наяву, завидев ее издали, переходишь на другую сторону улицы, чтобы только не раскланяться с нею... Синев видел состояние юноши и -- по страсти к зубоскальству, которым был хронически одержим, -- издевался над ним неистово, когда мог рассчитывать, что Людмила Александровна не услышит. Она не любила, если Митю дразнили вообще, а уж в особенности на любовные темы.

– - Вбиваете Бог знает что в голову семнадцатилетнему мальчику! Ему рано и думать о таких пошлостях, -- сердилась она.
– - Вам с Липою смешки, а он волнуется... Я вот перестану его пускать к Ратисовым! Я заметила: как он побывает у Липы -- на другой день обязательно принесет двойку из гимназии... И, главное, кто бы дразнил!.. Сами-то вы, Петенька, давно ли обсушили молоко на губах? Я еще не забыла, как вы воровали у меня ленты на память... да и у Липы тоже!

– - Было!
– - сокрушенно восклицал Синев и оставлял Митю в покое, до первого нового искушения.

Олимпиада Алексеевна была уже в том возрасте, когда подобное полудетское ухаживание особенно льстит и нравится.

– - Тетушка, -- шептал ей Синев, -- Митяй смотрит на вас исподтишка. Ну-ка, поддайте ему жару!.. Метните парфянскую стрелу!..

– - Ах, какой ты дурак!
– - смеялась Олимпиада Алексеевна, но тем не менее бросала на юношу такой томный взгляд, что Митя не знал, куда ему деваться, и искренно жалел, что паркет не разверзается под его ногами и не поглощает его, как оперного Демона.

А Синев хохотал:

– - Тетушка! Вы не Олимпиада! Вы Иродиада!

– - Это почему?

– - Младенцев избивать стали!

– - Да отстань же ты от меня!
– - кричал Митя на своего мучителя, доведенный до полного исступления.
– - Все твои выдумки и насмешки! Я и знать-то ее не хочу, и совсем она мне не нравится... Ты все врешь на меня! врешь! врешь! врешь!

Синев с невозмутимостью поучал:

– - Во-первых, ты невежлив со своим добрым, старым дядею, -- замечаешь ли ты это, о школьник? А во-вторых, врешь-то ты, а не я. Нас, брат, на мякине не проведешь: мы старые воробьи. И от судьбы своей также не уйдешь. И верь мне, как турка Магомету: никто другой, как Липа, и есть твоя Судьба. Вы, молокососы, самой природой устроены и предназначены для развлечения таких сорокалетних пожирательниц мужчин, в промежутке, когда у них день прошел, а вечер не наступил. Поэтому советую приготовиться к капитуляции: пиши в честь ее стихи, воруй ее ленты и носовые платки, выпроси на память прядь ее золотых... гм, гм! с серебрецом кудрей и прочая и прочая, и да будет над тобою благословение любящего тебя дяди!

Сегодня мальчик что-то хмурился, и Синев пристал к нему, уверяя, будто он не в духе оттого, что Олимпиада Алексеевна слишком ухаживает за Ревизановым...

– - А на тебя, Митька, -- нуль внимания...

– - Ну и отлично! ну и очень рад! и оставь меня...
– - бормотал юноша.
– - Тебе только бы дразниться!

– - Однако сознайся, ты не в духе.

– - Хотя бы и не в духе!

– - Отчего?

– - Что тебе за дело?

– - Не отстану, пока не скажешь...

– - Ах, Господи! да просто так!

Синев с важною грустью качал головою:

– - Мне "так" мало. Это не ответ, но абракадабра. В твои годы слово так переводится на русский язык двояко: или кол за Цицерона, или огорчение в нежных чувствах. Ну! кто виноват: Марк Туллий или тетя Липа?

– - Ах, дядя!
– - вырвалось у Мити, -- как можно надо всем смеяться? есть же, наконец, чувства...

– - Ага, уже есть чувства! Браво, Митя! мне только того и надо было... Тетушка, пожалуйте сюда: у Мити завелись чувства, которые он желает вам изъяснить...