Чтение онлайн

– - Софизмы! софизмы! и слушать не хочу: изношенные софизмы!
– - закричал Степан Ильич.

Синев молчал.

– - Пока ваше царство страсти, -- начал он, -- остается в мире теории, еще куда ни шло, нам, обыкновенным смертным, можно с грехом пополам жить на свете. Но скверно, что из этой теоретической области то и дело проскальзывают фантомы в действительную жизнь...

– - А вы их ловите и отправляйте в места не столь и столь отдаленные, -- возразил Ревизанов.
– - Это ваше право.

– - Сами вы говорили давеча, что всех не переловишь.

– - А не поддаваться -- это их право.

– - Иного и схватишь, -- нет, скользок, как угорь, вывернется, уйдет в мутную воду. Закон -- дело рук человеческих, а преступление, как изволите вы совершенно правильно выражаться, дело природы. Закон имеет, следовательно, рамки, а преступление нет. Закон гонится за преступлением, да не всегда его догоняет.

Он задумался и бросил на Ревизанова странный взгляд.

– - Да вот вам пример: вчера я слышал одну историю... попробуйте-ка преследовать ее героя по закону.

– - Если что-нибудь страшное, -- крикнула через комнату Олимпиада Алексеевна, отрываясь от разговора с Митей, -- не рассказывай: я покойников боюсь.

– - Дело на Урале, -- начал Синев.

– - Знакомые места, -- отозвался Ревизанов.

– - Герой -- местный Крез, скучающий, хотя и благополучный россиянин... из любимого вами, Андрей Яковлевич, типа людей страсти и личного произвола.

– - Проще сказать: самодур, -- вставил Верховский.

– - Только образованный, заметьте, -- поправил Петр Дмитриевич.

Ревизанов насмешливо смотрел на них обоих:

– - Есть там такие. Ну-с?

– - Скучал этот Крез, скучал, да и надумался, развлечения ради, влюбиться в некоторую барыньку, -- заметьте! жену довольно влиятельного в тех местах лица... Барынька оказалась не из податливых. Крез поклялся, что возьмет ее во что бы то ни стало, и начал орудовать, -- да ведь как! Супруг упрямой красавицы до тех пор отлично шел по службе, а теперь вдруг, ни с того ни с сего, запутался в каких-то "упущениях", попал под суд и вылетел в отставку с запачканным формуляром; в обществе пошли гадкие слухи о поведении молодой женщины, и, что всего страннее, произошло несколько случаев, подтасовавших как бы некоторое подтверждение грязным толкам. Репутация несчастной была убита, семейная жизнь ее превратилась в ад, знакомые от нее отвернулись, муж вколачивал жену в гроб несправедливой ревностью, родные дети презирали мать, как развратную тварь...

– - Ах!
– - раздалось болезненным стоном от полутемного -- за трельяжем -- угла, где в качалке приютилась Людмила Александровна.

– - А?.. что?..
– - встрепенулся Синев.
– - Это вы, кузина?

Людмилу Александровну окружили. Но она, почти с досадою, что сделалась предметом общего внимания, просила оставить ее в покое.

– - Это ничего... не обращайте на меня внимания: так... приступ мигрени... мигрени...

– - Ну, а конец-то, -- торопила Синева Олимпиада Алексеева, -- конец-то твоего романа? Начало -- хоть бы Габорио.

– - А конец, тетушка, хоть бы Зола. В один прекрасный вечер, горемычная барынька, после ужасной семейной сцены, ушла, в чем была, из дома и постучалась-таки... к Крезу!

– - Что и требовалось доказать, -- вполголоса закончил Ревизанов, как бы и с дружелюбною даже насмешкой.

Прошла полоса молчания.

– - Вот видите, Андрей Яковлевич...
– - поучительно и торжествуя, заговорил Степан Ильич.

Ревизанов перебил его:

– - Виноват. Позвольте, господа! чего вы от меня хотите? Чтоб я осудил этот поступок? Осуждаю... Но ведь я и не утверждал, что люди страсти -- хорошие люди. Я только говорил, что это люди, которые хотят быть счастливыми, умеют брать с бою свое счастье и ради его на все готовы...

– - На все?

Людмила Александровна поднялась с места с болезненным и растерянным видом, точно хотела заговорить и не решалась.

– - Я раньше слыхал вашу историю, Петр Дмитриевич, -- продолжал спокойно Ревизанов, бросая впервые за весь вечер внимательный взор на Верховскую, -- и хорошо знаю ее не названного вами героя...

– - Медный лоб!
– - прошептал Синев, против воли опуская глаза.

– - Это действительно упрямый и страстный человек... Виноват! вы что-то хотели сказать, Людмила Александровна, и я помешал вам?

– - Я хотела спросить, -- слабо сказала она, -- а совесть?.. совесть упрекает его хоть когда-нибудь?..

Ревизанов задумался; потом, отразив ее печальный и ему одному понятно моливший о пощаде взгляд блестящим и решительным взглядом, коротко ответил:

– - Не думаю.

Всем было не по себе. Все чувствовали, что нельзя продолжать разговора. Атмосфера насыщена электричеством, почва общих рассуждений и примеров истощена, назревает экзамен личностей, стычка, злоба и ссора. Олимпиада Алексеевна, золотой человек в таких трудных случаях, выручила.

– - Скучная твоя история, Петя!
– - воскликнула она.
– - Я думала, он ее убьет, или она его, или муж их обоих.

Синев отозвался:

– - Да вы же покойников боитесь?

– - Я только утопленников, да и то, если в воде долго пробыл, а когда револьвером -- ничего, даже интересно.

– - Жест красив?

– - Вот именно!

Мужчины подхватили, и буря разошлась без молнии и грома -- сперва безразличною болтовнёю, потом винтом.

XV

Если бы Петр Дмитриевич знал, что он делает своими рассказами! Весь панический ужас, с таким трудом вытесненный было Людмилою Александровною из своего сердца, теперь возвратился и стал за ее плечами грозным и повелительным призраком.

"В чьих я руках! в чьих руках!
– - думала она, -- кончено! я побеждена заранее -- прежде чем начать борьбу!"

Ревизанов вырос в ее воображении, как грозный, почти фантастический колосс с житейского зла, пред которым сама она казалась себе маленькой и бессильною, как карлица. "Повиноваться! повиноваться, не рассуждая!" -- стучало в ее мозгу, когда, возвратясь от Ратисовых, она осталась одна и, с пылающим лбом и ледяными руками, ходила взад и вперед по своей темной спальне, -- а рядом с нею как будто ходил невидимый образ ее врага и тихо шептал ей:

– - Выбирай: повиновение и вечная тайна или моя беспощадная месть! Ты слышала, как я говорил: теперь ты знаешь, как я действую. Хочешь ты испытать, как разгневанный муж в бешенстве отталкивает развратную жену; а она, обнимая его колени, напрасно плачет и молит о пощаде? Хочешь ты услыхать позорную брань из уст твоих же собственных детей? Они придут к тебе и, негодуя, спросят: "Чьи мы дети?" -- Что ты им скажешь? чем их разуверишь? Твоя правда будет ложью для них... и они проклянут тебя. Дома честных и воображающих себя честными людей закроются для тебя, и тогда -- все равно: у тебя не будет прибежища, кроме смерти или моей спальни!