Чтение онлайн

– - Скажите откровенно: вы лично им верите хоть сколько-нибудь?

– - Нет!
– - с некоторым колебанием ответил Синев, -- нет! Что-нибудь есть за ним темное и скверное, -- только не такое, а в другом роде. Видите ли, во-первых, подозрительные обстоятельства, при которых умерла вторая жена Ревизанова, вызвали -- как я уже говорил вам -- тайное дознание. Производил его человек в высшей степени добросовестный и самым тщательным образом. Однако он не открыл ни тени не то что преступления, но даже некорректных каких-либо поступков со стороны Ревизанова. Наоборот, сам Ревизанов скорее был в этом браке страдательным лицом, угнетенным несчастным мужем, потому что золотопромышленница его -- как выражался Кузьма Прутков, -- "следуя обычаям своей страны", -- пила мертвую чашу, допивалась до белой горячки и скандалила на весь Урал, пока благополучно не умерла от цирроза печени. Говорили, правда, что пить она стала с выучки и благословения возлюбленного супруга, но таких преступлений российские законы не предвидели и наказания за них не предусмотрели. Да и правда ли? Мало ли с чего вдруг возьмет да и сопьется русская купчиха: чему другому, а пьянству учить ихнюю сестру нечего, -- горазда и без наставников. Во-вторых, трудно допустить в интеллигентном человеке возможность такого последовательно отрицательного характера. Цезари Борджиа исчезли во мраке веков. Нынче систематическими преступлениями занимаются только дегенераты, дикари цивилизации. И, наконец, в-третьих, преступление дело копотливое; своими отголосками оно отнимает у человека много времени, а Ревизанову -- этому вечно, как в котле, кипящему дельцу -- навязывают на шею такую пропасть вопиющей об отмщении уголовщины, что трех жизней мало, чтобы успевать играть в прятки с законом при столь стеснительной обстановке. Все обвинения на него, разумеется, раздуты, искажены, перевернуты с лица наизнанку. Тут и зависть, и довольно общая страстишка позлословить насчет выдающегося человека, и выдумки ненависти: у Ревизанова масса врагов -- и за дело, и просто по антипатии... Ведь он очарователен, только когда хочет, а вообще, пренадменная скотина... Но с другой стороны, повторяю, -- и дыма без огня не бывает: какая-нибудь искорка правды сверкает и в этих рассказах; да вот -- поди! поймай эту искорку!..

Он задумался.

– - Что Ревизанов -- человек огромной силы воли и не трус, -- начал он снова, -- я лично могу вам засвидетельствовать. Я -- совсем юным кандидатом на судебные должности -- был причислен к суду в Северске, как раз когда бунтовали рабочие на железной дороге, тогда еще только начатой. Я сам видел, как Ревизанов, один, без оружия, вошел в самую средину толпы, озлобленной справедливым негодованием -- кормили их убийственно!
– - и водкою. Рабочие только что зашвыряли камнями станового и изувечили двух урядников. В воздухе висели крики: "Подавай нам самого Ревизанова! что на него смотреть? бей его, ребята!" Он осмотрелся, выглядел крикуна погорластее, собственноручно взял его за шиворот и приказал связать.

– - И связали?

– - Да. Уж очень хорошо приказал. У меня вчуже пошли по спине мурашки. Прикажи он мне так внушительно связать даже отца родного, -- кажется, и я бы тоже оробел и машинально повиновался. А с_о_з_н_а_т_е_л_ь_н_о действовать на толпу -- это, я вам скажу, не шутка. Тут много надо и характера, и презрения к человеку -- уменья смотреть на него, как на скот, обязанный беспрекословно повиноваться. Люди, снабженные таким даром и уменьем, далеко не часто встречаются и обыкновенно сортируются по двум категориям: либо это великие народные вожди и деятели, либо большой руки канальи и хладнокровные, сознательные преступники... И так как Ревизанов не великий человек, да уже и выходит из лет, когда формируются великие люди, то я позволяю себе считать его во втором разряде "героев толпы" -- то есть сопричислить его "со тати и разбойники".

Синев встал и прошелся по комнате: он соображал и припоминал.

– - Вообще, бороться и враждовать с Ревизановым я не желал бы... Вы не слыхали про некоего Блюма?

– - Нет. Кто это?

– - Петербургский банкир, компаньон Ревизанова по постройке Северской дороги. Видите ли: известно, что Ревизанов ведет отчаянную биржевую игру, хотя лично он очень редкий гость на бирже и имеет странность притворяться совсем непричастным к ее жизни; нескольких завзятых биржевиков -- к слову сказать, господ с весьма сомнительным прошлым -- считают его уполномоченным агентом. Весьма часто, при необъяснимых колебаниях русских частных бумаг, наши -- в особенности петербургские -- дельцы, опасливо придерживая карманы, восклицают: "Ох, не Ревизановым ли тут пахнет?" -- и стараются сбыть с рук начавшую подозрительно танцевать бумагу. Но возвратимся к Блюму. Этот господин -- зазнавшийся немец из тех, которые, наживаясь русским потом и кровью, памятуют твердо только одно: что русский -- "свин", а у них есть "свой король в Германии". Однажды он сказал Ревизанову крупную дерзость, Ревизанов смолчал, но с этого дня на Блюма посыпались непонятные невзгоды: купит он какие-нибудь акции в повышении -- глядь, назавтра курс на них падает до minimum'a; продаст что-либо в minimum'e -- глядь, курс начинает подниматься; значит, покупай обратно с большим убытком... а завтра опять скачок вниз! Скоро прошли слухи, что Блюму приходится плохо и он ненадежен. Вкладчики его конторы единодушно потребовали свои деньги, и Блюм позорно крахнул. На бирже все соглашались, что Блюма убрал Ревизанов. Если это правда, то, ради мести, он позволил себе большую роскошь: биржевые скачки, погубившие Блюма, балансировали по меньшей мере на полумиллионе... Да и всем, кто ссорится с Ревизановым, начинает как-то не везти: одни разоряются, другие теряют службу, третьи, наконец, пропадают без вести, даже умирают.

– - Что вы говорите?

– - Да, право, так. По смерти Лабуш ее единственный родственник, известный сибирский делец Тотьмин, вздумал было оспаривать завещание, оставленное покойною в пользу мужа и... в одночасье умер от удара.

– - Что же? в этой истории нет ничего неестественного.

– - А я разве утверждаю противное? Я только привожу пример, что ревизановским врагам бабушка не ворожит.

Приехала Олимпиада Алексеевна с мужем, разодетая, как на раут, и -- точно лейденская банка -- заряженная кокетством.

– - Фу-ты ну-ты!
– - встретил ее Синев.
– - Не женщина, а Святослав в юбке! "Иду на вы" -- и шабаш! Держись теперь, Андрей Ревизанов!

– - А тебе завидно?

– - Куда уж мне завидовать! Где нам, дуракам, чай пить? Наше место -- на заднем столе, с музыкантами.

Ратисова осмотрела туалет Людмилы Александровны:

– - Ты не будешь переодеваться к обеду? так, вот в этом и останешься?

– - Конечно, -- с досадою возразила Верховская.
– - С какой стати мне рядиться? Не именины же у нас в самом деле, как уже посмеялся Петр Дмитриевич...

– - Да нет, кузина, я ведь ничего...
– - сконфузился молодой человек.

– - Пожалуйста, не оправдывайтесь: вы совершенно правы, и весь этот фестиваль по случаю знакомства, -- как в афишах пишут -- "в первый раз по возобновлении", ужасно глуп...

Ратисова продолжала критиковать ее взглядом.

– - Впрочем, -- сказала она, -- черное удивительно идет к тебе... Испанка какая-то... Ты очень интересна сегодня.

Она расхохоталась и ударила Синева веером по плечу:

– - Ну, ты, молокосос! признавайся: восхищен нами?

– - Если бы вы еще не дрались!..
– - жалобно простонал Синев, почесывая плечо.

– - Есть в вашем тщедушном поколении женщины, как мы? Ну -- кто нам даст наши тридцать шесть лет?

Людмила Александровна невольно рассмеялась:

– - Липа, побойся Бога! ты воруешь целых три года... Мне-то действительно тридцать шесть, а ведь ты старше меня.

– - Да? Ну, значит, с нынешнего дня будет тебе тридцать три, потому что я больше тридцати шести иметь не желаю. А впрочем, не все ли равно? Э! тридцать шесть, тридцать девять -- невелика разница. Разве года делают женщину? Лета -- c'est moi {Это я! (фр.).}! Были бы душа и тело молоды!

– - О теле не осведомлен, -- уязвил Синев, -- но уж души моложе вашей, кажется, и не бывает.

– - Еще бы! Про меня сам Мазини сказал третьего дня, что я jolie personne... {Красавица (фр.).} Кто мне даст больше тридцати? А уж о тебе, Людмила, и речи нет. Помню тебя девочкой: красавица была; помню барышней -- тоже хоть куда; вышла замуж, пошли дети -- подурнела, стала так себе; а теперь опять -- прелесть как расцвела, -- давай-ка, душка, справлять вторую молодость?.. а?

Людмила Александровна и Синев смеялись, но рыжая красавица победительно потрясала кудрявою прическою своею.

– - Совсем нечего зубы скалить, -- я правду говорю. А если не веришь на слово, что мы еще можем постоять за себя, -- вот тебе документ.

Она бросила Людмиле Александровне розовую бумажку.

– - Что такое?

– - Billet doux {Любовная записка (фр.).}. Так это называется. "Обожаемая Олимпиада Алексеевна! Давно скрываемое пламя любви"... и прочая и прочая. Сегодня получила. И ему всего двадцать два года. Нет, старая гвардия умирает, но не сдается!

Людмила Александровна прочитала, расхохоталась и передала записку Синеву:

– - Глупо-то, глупо как!

Олимпиада Алексеевна возразила хладнокровно:

– - Это тебе с непривычки. А мне ничего, даже очень аппетитно.

Синев прочитал и сказал язвительно:

– - Слог "Собрания переводных романов". Должно быть, приказчик из Пассажа писал.

Олимпиада Алексеевна, с тем же непобедимым хладнокровием, отразила и этот удар:

– - Это уж известно, что когда молодой человек читает письмо другого молодого человека, написанное к красивой женщине, то автор письма непременно оказывается либо приказчиком, либо военным писарем, либо еще того хуже.