Чтение онлайн

– Куда?
– сам собой лепетнул одеревеневший агавинский язык.

– Наверх, конежно! К штарику беги, шука!
– здесь голова на крысьих лапках рассмеялась все тем же подростково-слюнявым смехом, и Агавин увидел, что во рту у головы нет четырех передних зубов: двух верхних, двух нижних. Сквозь эту прямо-таки клокочущую чернотой дыру глянул на него дурно-лиловый, искусанный кем-то до крови язык.

– Ну жа!
– голова подтюпала почти вплотную.
– Шама беж тебя тут шправлюсь! Не верижь? Ну можги-то у меня ничего еще! Швежие!
– рахитической обезьяньей лапкой голова вмиг откинула со лба на затылок громадную овальную крышку, чуть наклонила себя вниз, и Урод увидел млосно-розовые с темно-фиолетовыми вкрапленьями, жирно кипящие в каком-то масле и, стало быть, варимые в котелке мозги. Мозги дохнули мусорно-овощным смрадом, голова крышечкой хлопнула, жидкого пару, вылетавшего из котелка поубавила, но тут же и подняла крышку вновь.

Урод охнул и, не разбирая дороги, рванул к запасной - то запиравшейся, то не запиравшейся - лестнице. Подбегая к лестнице, делившей этаж надвое, он мельком увидел вплывавших в коридор с противоположного конца четырех самых главных, самых первостатейных аналитиков, писавших для газеты лишь по особым, всечеловечески-важным случаям. Окликать их Урод, ясное дело, не стал, хоть во времена иные двумя-тремя фразами подольститься не преминул бы.

Четверка же, гуськом втянувшаяся в коридор, тихо-торжественно двинулась в кабинет Главного. Голову дикого кабана, которую катили два поваренка на огромном колесном блюде, четверка, конечно, видела. Видела, как голова смоленая скрылась в дверях спецбуфета, видела и Уродца, шатнувшегося к запасной лестнице. Но не таковы были четверо гордых, четверо смелых, чтобы жалкий маскарад в утерявшей всякое ощущение - кто же ее, собственно, кормит-поит!
– газете мог их остановить!

Четверка шагала и шагала. Но коридор был длинен, сгущалась в нем полумгла, загустевал, казалось, сам воздух, останавливалось потихоньку время. Да и ждали в конце коридора, в кабинете у Главного, четверку сюрпризики и сюрпризы! И первый из сюрпризов был такой: с сегодняшнего дня Урод в газете не работал!

И напрасно убегающий в панике со второго этажа Агавин мнил про себя, что поправит свое пошатнувшееся реноме статьей, разоблачающей параноиков-ученых, генералов-церковников, всех, всех! Разоблачать кого бы то ни было Уроду предстояло уже как лицу частному!

На юг

Ехали впятером: Иванна, Нелепин, батько Верлатый, хлопец и все время чему-то улыбавшийся, лысый, как слоновий бивень, шофер.

Дымный вечерний шлях курил себя к югу, то проваливаясь во тьму, то отпрыгивая к мелкой, передергивающей вечерней рябью, как шкурой, реке.

Разговоров не говорили. Разговоры остались в нежно журчащем голодухой, в грубо скворчащем весенней убоиной городе, в скверных больницах, в тошно пустых магазинах, в игорных домах, пропитанных запахом скинутой желчи и запахом резко поднявшегося к стенкам пищевода желудочного сока.

Кроткий воздух полей, мягко волнуемый воздух реки пощипывал щеки, холодил мочки ушей, обещал новую, кристально-чистую, успокоенную в самой себе - словно вода в стакане - жизнь.

"Есть же где-то край или хоть кусок земли успокоенной? Где она, эта утерянная земля отцов? Не тут ли под колесом, на этом шляху? А может, там, куда едем?" - истомлял себя несвоевременными мыслями Нелепин.

Он поглядывал на спавшую с ним рядом, закутанную в цыганскую цветастую шаль Иванну и, пугая себя, думал: в ней его успокоение, но и его медленная смерть, в ней надежда, но и боль утекающего навсегда, словно сквозь пальцы, бессмертия.

Истекал час одиннадцатый. До полуночи оставалось всего-ничего. Убегали - Бог знает куда бежали, - поддавшись уговорам батьки Верлатого, бросив в городе все, что можно бросить в спешке. "Ну и классно, что уехали: гнилой город, тоскливый город, ненужный". Эти слова Нелепин повторял про себя уже несколько дней кряду, с того самого часа, как пропал Михаэль. А пропал Миха прочно, пропал, скорей всего, "с концами".

Несколько дней назад по городу прошелестел слух: прямо на летном поле раскурочили какой-то вертолет, обломали малый винт, залили дегтем обшивку, выдавили стекла "фонаря"-кабины. Иванна и Нелепин тут же поехали в аэропорт. У разбитого вертолета отирались какие-то бомжи, важно ходил взад-вперед маленький пожарник в каске. Из разговоров узнали: прошлым вечером у вертолета появились какие-то пьяные и с ними вроде бы перелетевший из России усатый летчик. Ох, жук! Сам, видно, - чтоб не оставить независимой республике, - машину свою и раскурочил! И слинял, конечно! И эти самые приезжие тоже слиняли...

Все начинало проясняться: никаким Михаэлем здесь не пахло! Никогда свою машину он не позволил бы курочить. К поискам срочно подключили батьку Верлатого. Тот через своих хлопцев узнал: у геликоптера крутились кавказцы. Правда, арендовав вчера три вагона в товарном поезде, идущем на Ростов-Дон, кавказцы из города уже укатили. И говорят, вагоны эти не товаром, а людьми набиты были! Но кто теперь это проверит? Дело было сделано тихо, а на железной дороге все этими самыми кавказцами давно куплено-перекуплено.

Выходило скверно. Выходило, что разгром вертолета - инсценировка. Может, попытка замести следы, может, просто месть. Но все равно: поезд уже не воротить! Оставалась надежда, что Дурнев через своих игроков-толстосумов попробует определить нынешнее местонахождение поезда, свяжется с властями, те проверят вагоны или хоть прояснят достоверность услышанного. Но Дурнев делать ничего не стал, отрубил сразу: Михаэль сам, по собственной воле, уехал с кавказцами. Сказал об этом человек верный, и больше слышать о Михаэле он, Дурнев, не желает.

Тогда Нелепин с Иванной решили искать сами. Но тут грянула новая неприятность: вечером все того же тягостного дня на квартиру Нелепиных пожаловал батько Верлатый с адъютантами. На сей раз вошел он без обычного куража, без криков, тихо сел в кресло (два адъютанта в какой-то румыно-африканской форме с кистями и перышками остались стоять за спиной), ласково шевеля некрасивым ртом, сказал:

– Шукають вас. Ну? Догралысь?

– А чего нас искать? Мы всегда здесь! И потом: мы ведь в независимом государстве, так? Вот убежища политического и попросим.

– Так-то воно, так. Алэ е тут одна малэнька заковыка: шукають вас одного, и ни якою политыкою тут нэ тхнэ, - батько протянул Нелепину ксерокипию телеграммы на непривычно узком бланке.

"По подозрению в убийстве...
– запрыгали перед ним слова, - Яхирева...
– Мутно-зеленая вода потекла перед глазами, - задержать Нелепина... Просьба разрешить... следователю Российской прокуратуры Степененко Н.Ф. ..." Кончив читать, Нелепин продолжал держать бланк в руке. В него заглянула Иванна.

– Какого Яхирева? Что за чушь, Вася?

Не получив ответа, Иванна тут же сообразила: Яхирев - предлог! Однако это вовсе ее не смутило, впервые после больницы она вдруг почувствовала в себе силы защищаться, действовать, стрелять, кусаться, любить...

– Чушь, конечно чушь! Алэ що ж нам робыть, панэ Верлатый?
– кокетливо поведя плечом, улыбнулась она батьке.

– Що, що! Звъязався я з вами якогось биса! Вы ж, панэ раднык, обицялы нам "матэрию д.". Дэ вона?

Они и вправду предполагали здесь кое-что сделать. Какая жалкая иллюзия! Как только - с двумя посадками, с дозаправкой в Ряжске и в Белгороде - добрались сюда, на юг, как только Нелепин сходил по единственному оставленному Ушатым адресу, ему стала ясна полная их обреченность. Человек, к которому адресовал его Ушатый, был тяжко болен и хоть отнесся к Нелепину сочувственно, помочь ничем не смог: все изменилось, он оказался не у дел, стал никем, боялся, что и его, как когда-то Барченко, тихо и без шуму шлепнут. Тут же, правда, человек переадресовал Нелепина к батьке Верлатому: "Он мой должник: все организует, все на себя возьмет.