Чтение онлайн

– А мне сказали, - ты умер. И позавчера как раз год тебе исполнился. Я и записку в церковь через Нюсеньку послала. Ну умер, думаю я себе, и ладно. На том свете - легче ведь. Умер - и Бог с ним...

– Что вы несете! Вот он я. Перед вами. Никакого того света нет!

– Да я ведь ничего... Может, и нет того света, а только легче там. Уж ты мне поверь. А что тебя вижу... Так ко мне всякие видения бывают.

– Вам не надо ли чего? Я привез.

Старуха пригладила коричневое платье такими же коричневыми руками и, лучась пергаментным лицом, указала на кровать.

– Надо. Туда, Минечка, ставь! В храм, все в храм отдам!

– Я не Минечка! И вы это знаете! Бросьте! Это Минечка ваш умер, а не я! И умер он в шестьдесят четвертом! В шестидесятые! А сейчас - девяностые! Соображаете ведь, небось, по годам-то еще?

– Правильно, правильно! Соображаю я! А насчет Минечки это я так... На всяк про всяк. Вдруг, думаю, Минечку назову - и опять его увижу... Ты, Сеня, не обижайся, просто мне Минечку позвать захотелось, - испугалась старуха.
– Знаю, знаю, что Минечка умер. И ты умер. А я за грехи - жива. За грехи ведь жизнь дается, за них и отбирается! А долгая жизнь - за грехи особенные дается!

Агавин встал. Музкомедия стала выходить за все возможные рамки. Он хотел выгрузить из сумки то, что привез матери, с треском раскрыл молнию, но тут же ее и застегнул, а сумку, уронив на пол, пнул ногой. Сумка булькнула, поехала к кровати.

– Не притворяйтесь!
– вдруг, не помня себя, завизжал Агавин. Кончайте муздрам!
– он кинулся к форточке, одним ударом вышиб створки наружу.
– Форточки открывать надо! А то...

– Сердитый какой, ой-ой!
– продолжала кривляться старуха.
– А чего сердиться? Сердиться вовсе и нечего. Минечка и не сердился никогда... А что форточки не открываю - так боюсь: дух мой через них выйдет.

Агавин выбежал от матери в бешенстве. Притворство восьмидесятивосьмилетней карги было невыносимо! Хотелось выть, кусаться. Запал кусачий, однако, быстро кончился, ему на смену явился какой-то стойкий, невыводимый страх.

"Вдруг правду старуха говорит? Вдруг умер я? Или вскоре как Минечка: тю-тю! Нет! Не дамся! Есть врачи. Правительство есть. Пусть оживляют. Ре-анимируют! Вставляют что надо! Я шестидесятник! Заслужил!"

В те дни Агавин и решил возвратиться в "Аналитическую газету".

В "Аналитичке" его встретили нервной дрожью.

"Агавин возвращается!" Это было невероятно. Сенсационно это было! Возвращается вместо сбежавшего в "Доводы рынка" Прощелыгина, возвращается значит, будут смелые сексуально-политические и оккультно-параноидальные расследования! Будет роздано всем сестрам по серьгам, дано каждой твари по харе! Сунуто будет дрючком в мошонку всем аналитикам старой школы, а уж если говорить откровенно - аналитконсервам. Много чего будет! А писать в столовой Агавин перестанет. Зачем? Туалетов в редакции много...

Этот переплеск, поднятый мелкой газетной верховодкой в зацветающем томно-зеленой ряской аквариуме "Аналитички", был Уроду лишь в досаду. Потому как настропалял он себя и подначивал, сволочил и стращал, пристегивал к стулу и отстегивал от него, но слов мерзейших, сперва сигавших в стороны, затем сплетавшихся в один жгут, в единое, остро секущее целое, но статеек смачных - не было. Их не было день, не было неделю, месяц. Редакция трепетно ждала. Вот. Сейчас. Шебалдахнет! Агавин же у себя на четвертом этаже тихо хирел и писчей этой немощи, вдруг на него свалившейся, до умиранки пугался.

Сегодня Урод был назначен "свежей головой" номера.

Такое назначение сулило удачу. "Свежая голова" могла многое! Она могла советовать и направлять, критиковать и править. Стало быть, несмотря на то, что собственной статьи пока нет, можно было засандалить на одну из газетных полос кусок про странную фирму, про военных, черными собачьими носами что-то вокруг кучи "фирменного" дерьма вынюхивающих. Прессовый вариант полосы выпускающий редактор Шульгрен читать все одно не станет! Вот номерок с таким куском на видном месте и выйдет: кушайте, дорогие коллеги, хлебайте!

И Уродец, шумно дыша, стал в роль "свежей головы" входить. Поэтому, когда к нему впёрся вдруг мраморнолицый, с голубеющей лысиной, стыдливо оклеенной по бокам не волосиками даже, а жидкими клочками сена, старичок, он лишь заурчал глухо, собираясь пустить в наглеца тарелочкой для пирожных. Для верности броска Урод оторвал даже голову от слабо испещренного звездочками синего экрана и неожиданно вздрогнул: глаза старичка странно мерцали.

– Вот статью принес. "Апология совести" называется, - гордо-возвышенно выплеснул из себя старичок.

– О чем, о чем? Вы псих, да? Имбецил, да? Нет ее! И не было! Вон, во-он!
– заволновался Урод. Но голос его при этом треснул и распался на две половинки, как старая сухая мыльница. Такому голосу не поверил и сам говорящий. Не поверил ему, конечно, и старичок. Он вызывающе и хитрецки усмехнулся:

– Думаете-таки - нету? А вы сюда, сюда гляньте! Я, между прочим, с фирмы "АБЦ-Холзан". Слыхали о такой?

– Откуда?.. Что, что у вас там?
– внезапно до усерачки, до лихоманочной дрожи забоялся возможной провокации Агавин.
– Шантажировать меня? Через меня говно спускать? Я вам не "сливной бачок"! Я вам! Я...

– Да вы гляньте, чего зря ерепениться? Снимочек-то у меня классный. И к вашему нынешнему душестоянию отношение, ох, имеет!

Чувствуя нашатырную резь в носу и вату в плечах, Урод тяжко поднялся и, минуя дерзкого старичка, вывалил себя в коридор. Надо было спешить со статьей про вонючую фирму! Не то другие из клюва выхватят, измельчат, испоганят!

И назначенный "свежей головой" номера тут же старичка подозрительного из памяти исторг, решив заняться прямым своим делом. А дело было хлопотное: надо было "на свежую голову" просмотреть шестнадцать полос завтрашнего номера, выискать в них все несуразицы, нелепицы, исправить все, кроме явных опечаток, - ими займутся корректоры, - шероховатости. Да еще надо было пустить где-то краем полувопрос-полусообщение о фирме "АБЦ-Холзан". Приехав на второй этаж, Урод зашкандыбал по темноватому коридору. Вдруг позади полоснулся смешок. Смешок был тонкий, гниловатый, гнойно-подростковый, даже, пожалуй, зябло-онанистический. Урод решил не оборачиваться. Много чести!

Однако сдвоенный смешок разлился по темной брюшине коридора вновь.

Как буйвол, всем корпусом Урод развернулся к смеющимся. От кабинета Приживойта, на малюсеньких крысячьих лапках тюпала к нему огромная, без туловища голова. Его собственная. Почувствовав резкую загрудинную боль, Урод стукнул себя костяшками пальцев в ключицу, медленно сплющил веки.

Когда же он веки разодрал, понадеявшись, что гадкая эта "фата моргана" рассыплется, - голова была совсем близко.

– Што штоишь, шука!
– прошипела громадно-вздутая, смолёная, размерами примерно метр на полтора голова.
– Вали отсэда, пока я швежая! Ну!