Чтение онлайн

Внезапно Михаэля еще поддернуло вверх, он прошил облако иглой и растворился в густо-матерьяльном, текучем, сияющем мощней солнца заоблачном свете.

С самого своего вхожденья в облако Михаэль стал слышать сигналы в наушниках, но никак на них не откликался, виденного - ни вслух, ни про себя - не комментировал. Его, до последней морщинки, вобрал в себя золотой свет.

Внезапно сигналы в шлеме прекратились, а световое пространство над Михаэлем и вокруг него еще большим - величайшим, высшим светом заполнилось. Кто-то тихо-огромный, непомерный вошел во все клетки ставшего неплотным Михаэлева тела. Нестерпимая ласка и невыразимая приязнь разлились вокруг. На минуту пропали все молотящие мозг укоры-терзанья, и Михаэль прозрачностью тела и проницаемостью своей души сравнялся с Великим Светом. Но тут же и разлилась вокруг него туга печаль. Никто не спросил его: "Ты зачем, Миха, здесь так рано?" Никто не укорил: "Неужто - самовольно решился?" Но и вопрос, и укор Михаэль ощутил ясно и от этого в своей проглянутой насквозь (как стеклышко на свет), а затем за ненадобностью отброшенной душе почувствовал нестерпимую боль. Умирая от стыда-позора, вымаливая для себя хотя б еще секунду великой ласки и зная: ее не будет! обрубленным вертолетным винтом грянул "пилот" вниз...

Открыв глаза, Михаэль увидел: лежит он на операционном столе, а из окошка полуподвального темень ползет. Но ведь "улетал"-то он днем! А теперь лампы вовсю горят и запах дурной стоит, да и чувствует он себя как покойник, сдуру выпрыгнувший из домовины.

– Вернулся! Ай, душка, ай, пилот! Как танцевал! Танцор полета, вот ты кто!
– прыгал рядом лысачок.

– Глюкозу в вену! Адреналин, камфору!
– приказывал незнакомый врач.

– Очнулся, пас-скуда!
– встряхивал близ стола руками костлявый-изнервленный.
– Только что не говорил, а так, молодцом... Но решающий полет - с-следующий!

Следующего "полета" Михаэль ждать не стал, с фирмы в одних трусах свалил, а потом случайно устроился сюда, на загородную базу. Это и было его вторым, и уже настоящим везеньем...

Дурнев куда-то запропал, Иванна с Нелепиным, слушавшие рассказ Михаэля, потерянно молчали.

– Бедный...
– не выдержала наконец Иванна.
– Вот уж не знала, что у вас на фирме такие дела творятся!
– обернулась она к Нелепину.

– Это все волжанское отделение! Мы такие опыты давно запретили! Опасно... И вообще, - Нелепин замялся, - нельзя так. Некромир, он шуток не любит и, говорили мне, ничего и никому не прощает...

– Так вы с фирмы...
– с радостным лукавством, словно давно об этом догадывался и только до времени молчал, протянул Михаэль.

– Я не ученый. Президент я...
– застеснялся вдруг глупо Нелепин. Экономически, так сказать, вперед науку двигал. А они - самодеятельность тут развели! Скажите, а на спецТВ съемка полетов шла?

– Вроде шла. Что-то об этом костлявый после полета говорил.

– Так я и думал. Они всякую грязь, весь соблазн некротический для ТВ-40 снимают! И дорого продают. Это все Чурлов! Меня Мефодьич предупреждал. А вы молодец, что сбежали. В следующий раз могли и не вернуться.

– Как это, Вася?

– Под видом сна они вводили его в состояние клинической смерти, а душу его - отдельно от тела - в некромир запускали. Ну, по-старому, в мир иной. А там самовольно жизни лишившихся встречают неласково.

– Как же не стыдно - душу без тела! Как же... Значит, он...

– Значит, я мертвым был?

– Без сомненья. Но только знаете, что я вам скажу? После смерти не летят, - восходят. Обманули они вас! Не туда, не в те слои запустили!

– Ах, кончай, Вась! Не могу я про этих козлов! Другой мир ведь! Налей мне! За вас, Михаэль, за возвращение! И за тот свет. Все там будем...

Выпили, закусили, и вспоролась словно штопором тишина, полетели подначки, перемигиванья, смешинки. Михаэль снова слетал на кухню, принес еще несколько опутанных тонкими стружками бутылок вина.

– Ты что ж, летчик, охранять нас сюда поставлен или спаивать?
– пьяно смеялась Иванна.
– А то, гляди, Помилуйке твоему вонючему пожалуюсь...

– Кто он вам, Помилуйко?
– Нелепин внимательно глянул на Михаэля.

– Помилуйко? Это который уехал? Да я его в первый раз сегодня видел. Сказал, что из ФСБ, документ показал. Посторожи, говорит, они, мол, сбежали, то да сё. А я вижу, - вовсе вы не то да сё!

– Так отпусти нас!

– А что? И отпущу! Только куда вы сейчас? Смотрите: ночь... ни души кругом, машины у вас нет, да и ФСБ, оно шуток не любит.

– Помилуйко с нашей же фирмы. Программист-д. он, а никакой не фээсбэшник!

– А ты нас на вертолетике, миленький! На вертолете, а?

Михаэль внезапно как бы очнулся от сна:

– Пойду, пока тверезый, территорию огляну. Вы уж без меня попируйте.

Так некстати оборвавший налаживающееся общение, Михаэль ушел, и трое сбежавших из Москвы стали в холодной комнате (холод не мешал, наоборот, взвинчивал, порождал внутреннюю горячку) пить, вспоминать Москву, фирму. Выпили за упокой души Ушатого и взгрустнули. Выпили за возвращение Михаэля из небытия и повеселели вновь. Странное нервное возбуждение охватило всех пирующих, включая вернувшегося пилота.

– Ну миленький, ну "пилотик"! Ну полетим ведь? А то, я боюсь, нас здесь тоже ногами вперед запустят!

– Машина в порядке. И горючее есть. Так что, в принципе, с птичками можем и лететь. За Волгой - светает...

– Слушай, а куда ты нас перебросишь? А если тебе этот хмырь нас "куда следует" перебросить прикажет?

– Какое там прикажет? Он же с вашей фирмы. А мы полетаем, полетаем, да в бывшей нашей части за Волгой и сядем.

– Миленький, что нам часть твоя! Нас ведь и вправду ищут!

– Вань! Никто нас не ищет и никуда бежать мы не будем! У нас дела здесь, в конторе, я обязан их закончить.
– Нелепин встал.

– Правильно, Вася, - прокашлялся и пошевелился все больше молчавший Дурнев.
– Куда бежать, зачем?

– Да я ничего. Не настаиваю...
– принял вопрос Дурнева на свой счет Михаэль.

Тут-то и скрипнула дверь, и встал на пороге Виталий А. Помилуйко. Колкая льдяная печаль тоненькими пластинками обламывалась с усов его и щек. Плечи длинной куртки были припорошены мелко искрящимся нетающим снежком.

– Утро скоро, господа, а вы все пьете. Кончайте пировать, поехали! Приготовлено для вас местечко. Вы, Иванна Михайловна, можете мужчин и не сопровождать. Часа через три-четыре они к вам вернутся в целости, ммм... и сохранности.

Помилуйко видел: слова его вызывают неприязнь и вызывают нервозность; для успеха же задуманного дела беглецов надо было успокоить. Но успокоить их он не мог, потому как сам под сухо-досадливой печалью скрывал тяжкое сердцебиение и страх, сдавливающий затылок каменными тисками.

Два часа назад Помилуйко, добравшись до окраины Волжанска, долго разыскивал телефон, наконец в одной грязненькой ночной кафешке его разыскал, позвонил по коду в Москву. То, что ответили Помилуйке по телефону, - его сейчас и терзало. А сказали ему следующее:

– Сделаешь так. Мужиков вывези назад к Москве. Бабу с собой не бери. А им - стволом пригрози и вывези. Километров тридцать назад по шоссе сделаешь, - встретится тебе поселок Шерамарь, пройди его насквозь. За поселком - кладбище и лес. Там в лесу тихонько предложи Нелепке шлепнуть Дурня, а потом этому дураку - Нелепку. Откажутся оба, - шлепнешь обоих. А если один из них согласится... Тогда дальше действуй вместе с согласившимся. Кто согласится, - думаю, тебе ясно. Быть тебе, сучок, в Шерамари через полтора часа. Там наши люди подстрахуют, помогут. А потом к нам. Уж мы встретим! Обиходим!