Чтение онлайн

Сутки спустя, на рассвете же, без приключений, однако с выматывающими душу стоянками по причине заторов на дороге из-за саботажа железнодорожников, добрались до Москвы. Еще в пути узнали, что между большевиками и Белой гвардией заключено соглашение, по которому военные действия прекращались, белые разоружались. Власть в городе перешла в руки Московского военревкома, командующим войсками Московского округа назначен солдат Муралов.

Раскольников с Еремеевым и командиром солдатского отряда обсудили план действий. Решили, что отряды, солдатский и матросский, останутся пока в вагонах, Раскольников же отправится за инструкциями в Московский военно-революционный комитет.

Простившись с Ларисой, у которой были свои дела в Москве, прихватив с собой двух матросов, Раскольников вышел на привокзальную площадь. Несмотря на ранний час, на площади, на прилегающих улицах было много прохожих, люди собирались кучками, толковали о событиях последних дней. Не видно было ни трамваев, ни извозчиков, до самой Скобелевской площади, где находился Военно-революционный комитет, шли пешком. Следы недавних боев бросались в глаза повсюду - изрешеченные пулями стены домов, выбитые окна. Сильно побит был фасад "Метрополя", карнизы обрушились, осыпалась наружная мозаика. Прохожие объяснили, что в "Метрополе" держали оборону юнкера, красные обстреливали гостиницу из орудий.

В ВРК текущими делами занимался Ломов-Оппоков. Он сказал, что, хотя белые сложили оружие, борьба не окончена, морякам найдется дело. Выдал, какие нужно было, мандаты и пропуска, направил Раскольникова на Пречистенку, в штаб военного округа, к Муралову.

В штабе округа перед кабинетом Муралова стояла длинная очередь посетителей, как можно было судить по их виду- бывших офицеров, но Раскольникова провели к командующему вне очереди.

–  А, здравствуйте, товарищ, - приветливо заговорил, поднимаясь из-за стола, Муралов, огромный, в ладно обтягивающей его солдатской гимнастерке.
– Вы Раскольников-Рошаль?

–  Нет, Раскольников, - ответил Раскольников.
– Рошаль- мой товарищ по работе в Кронштадте. Мы вместе проходили по делу об июльской демонстрации в Петрограде…

–  Ну как же! На вас столько ушатов грязи выплеснула буржуазная печать. Значит, у меня в голове вы слились в одного человека. Прошу простить.

–  Не беда.

–  Конечно, не беда. Рад вас видеть, - крепко пожал руку.- Рад вашему приезду. Оппоков мне звонил. Обстановку он вам обрисовал?

–  В двух словах.

–  Двух слов достаточно. Дополнительно скажу: в городе осталось много враждебных нам элементов и не исключается возможность новой вспышки белогвардейского восстания. Думаем использовать ваш сводный отряд для борьбы с этими элементами. У нас на подозрении целые кварталы, где могут скрываться притоны белогвардейцев и склады оружия. Нужно произвести в этих кварталах повальные обыски. И без церемоний! Всех, кто будет захвачен с оружием на руках, расстреливать на месте. Завтра утром отряду моряков быть здесь, в штабе, получите оперативное задание…

На другой день утром привел отряд к штабу. Поднялся в приемную Муралова - навстречу ему от окна, облитого солнцем, шагнула в сверкании ломкого света, как в нимбе, Лариса. Тревожно, сладко шевельнулось сердце, как увидел ее улыбающиеся губы, чуть прищуренные внимательные глаза.

–  Я вас жду, - быстро заговорила она.
– Вас пошлют на облаву. Я хочу идти с вами. В штабе не возражают. А вы?

–  Зачем вам это?

–  Должна же я посмотреть ваших моряков в деле? Я ехала в Москву, чтобы описать бои, но бои кончились. Я вам мешать не буду, может быть, и пригожусь.

–  Облава - работа некрасивая. Жестокая…

–  Она нужна революции?

–  И описать ее не сможете. О таких вещах не пишут.

–  Она нужна революции?

–  Мало ли что нужно революции?

–  Значит, не возражаете?

–  Подождите…

Оказалось, моряки должны были произвести обыски в квартале между Чернышевским и Леонтьевским переулками, там, по сведениям штаба, находился центр белоофицерской организации. Муралов предложил Раскольникову взять с собой еще роту солдат, находившихся при штабе и уже участвовавших в подобных операциях. Квартал не маленький, придется оцепить его со всех сторон, лишние штыки не лишние.

Строем подошли к обреченному кварталу, быстро оцепили его. Составив несколько смешанных, из матросов и солдат, небольших отрядов, Раскольников направил их в разные концы обоих переулков, сам присоединился к от ряду, которым командовал Железняков. С ним была и Лариса.

Первый дом на пути железняковского отряда, церковный, принадлежавший соседнему храму, осмотрели быстро и безрезультатно. Второй, особняк шведского посольства, обошли, и вломились, с грохотом прикладов, в одноэтажный дом редакции и конторы кадетской газеты "Русские ведомости". Прошли по комнатам, бесцеремонно расталкивая безропотных сотрудников, перерыли шкафы, - напрасно, ничего подозрительного. Нашли лишь в каком-то чулане, запертую дверь которого пришлось взломать, винтовку старого образца. И выяснять не стали, кто хозяин винтовки, тратить на это время, двинулись дальше. Винтовку, однако, прихватили с собой.

Некогда было наблюдать за Ларисой, все же нет-нет оглядывался на нее. Она была сосредоточена, когда входили в помещение, замирала у порога, будто понятая, наблюдала за действиями производивших обыск с отрешенным выражением, изредка чиркала золотистым карандашиком в миниатюрном блокнотике. Что побудило ее пойти с отрядом? Журналистское любопытство? Или она проверяла себя? Меру своей преданности большевикам? Странно, она печатала статьи в большевистских газетах и в горьковской "Новой жизни", предававшей анафеме большевиков. Еще не сделала свой выбор, колебалась?..

Дальше был многоэтажный каменный дом, несколько подъездов, черные лестницы, выводившие во двор. Только вошли в подъезд, услышали выстрелы. Бросились во двор.

Стреляли солдат и матрос из оцепления, охранявшего сквозной проход в Леонтьевский переулок. В нескольких шагах от угла дома, где и был проход, лежал на земле человек в форменной шинели какого-то гражданского ведомства, в неловкой позе на боку, одна нога подогнута, другая, в задравшейся штанине, обнажившей белые, запачканные грязью, бязевые подштанники, отброшена назад. Фуражка валялась в отдалении, чуть дальше револьвер.

–  Этот готов, еще один ушел, за ним побежали, - доложил матрос. Выскочили из той двери, - показал на дверь черной лестницы, там стоял солдат, заглядывал внутрь, - увидели нас - и драпать, этот стрельнул, и мы стрельнули.

Солдат, высокий и стройный, пошел к убитому, поднял с земли револьвер и сунул себе за пояс, поднял фуражку, стряхнул с нее грязь и аккуратно положил рядом с мертвым телом. Подошел к Раскольникову. Лицо его, чисто выбритое, иконно удлиненное, с тонкими чертами суздальца, было спокойно, задумчиво.

–  Был третий, - заговорил солдат обстоятельно.
– Сунулся из двери - и назад, побег вверх по лестнице.

–  Заметил, куда он забежал?

–  Вроде.

–  Пошли. Покажешь.
– Матросу: - Останешься здесь.- Другому матросу, из железняковского отряда: - И ты останешься. Остальные за мной.

Поднялись на третий этаж.

–  Здесь, - показал солдат на солидную дубовую дверь с медной рукояткой звонка. На просторной лестничной площадке с кафельным полом была и другая такая же солидная дверь, напротив.