Чтение онлайн

* * *

После Освободительной войны в стране началось восстановление государства, но одновременно и время траура. Люди воздвигали обелиски и облагораживали могилы близких. В 1940 году, когда Советский Союз оккупировал Эстонию, нарушив условия Тартуского мирного договора, эти обелиски в основном были разрушены. В годы советской власти ни Освободительная война, ни независимая Эстония не входили в учебную программу, и если даже говорилось об этом, то только со стыдом. Вместе с учащимися Тартуской музыкальной школы и студентами Тартуского университета, на основе специального разрешения, в 1980 году я была на экскурсии на острове Вормси, охраняемом советскими пограничниками. Остров выглядел экзотически, до войны здесь в основном жили шведы. До этого я ни разу не бывала в заброшенных деревнях эстонских шведов. В страхе перед советской оккупацией местные жители в годы немецкой оккупации бежали в Швецию. Эти безлюдные деревни на острове были как музеи: брошенные дома, кое-где комнаты с оборванными обоями на стенах, из-под которых выступают газеты на шведском языке. Среди кустов сирени нашли мемориальный камень в честь эстонских шведов, павших в Освободительной войне. Этот камень был символом того, что здесь когда-то соблюдали траур, сопереживали, что в этой деревне до войны текла жизнь. И кто-то, борясь за свободу, отдал за нее свою жизнь. Кто-то был кому-то дорог, но ушёл из жизни. Власти не заметили в кустах сирени этот камень, и он остался неразрушенным.

И другой обелиск остался целым в годы советской власти. Он расположен в Ида-Вирумаа, в местечке Мяэтагузе, на этом обелиске запечатлены имена девяти прибалтийских немцев, боровшихся на эстонской стороне: Ханс Браше (1901–1918), Георг Ражеборинский (1898–1919), Зигурд Франдсен (1891–1919), Рольф барон Унгерн-Штернберг (1898–1919), Вольфганг фон Линген (1896–1919), Фридрих Бек (1893–1919), Йоханнес Мыттус (1898–1919), Вольфганг Шау (1890–1919) и Фридрих барон Шульц фон Ашераден (1895–1919).

В Балтийском полку за эстонскую свободу воевало 1350 человек, из них 920 остзейских немцев, 270 русских и 160 эстонцев.

Я должна рассказать об этих открытиях, в этих камнях запечат-лена Освободительная война и то, что борьба за свободу не была безымянной. Сегодня эти имена, несомненно, уже включены и в какие-то книги или статьи, но еще не в наше сознание.

Об обелиске в честь Освободительной войны у меня есть и третья история. Недалеко от моей школы находился небольшой парк. Там не было никаких обелисков, только небольшая камен-ная лесенка. До советской оккупации там стоял памятник погиб-шим в Освободительной войне, но новая власть разрушила его. Осенью, когда мы пошли в школу, учительница сказала нам, что мы возьмем грабли и пойдем к обелиску сгребать листву. Так, теперь у нас был один невидимый монумент, перед которым мы не скло-няли голову, но мне нравилось ходить туда осенью под большие деревья сгребать листья. Только теперь я поняла, что и это было своего рода сохранение памяти.

После того, как в 1991 году Эстония восстановила свою независимость, были восстановлены и обелиски. В дни праздников и траура вместе с семьями возлагают к ним цветы, играет оркестр и произносятся речи.

Жизнь близких нам людей в созданных нами нарративах должна сделать естественной родство бывших поколений. Нарратив связан с теми, с кем вместе что-то делал, к словам и мнению которых как-то прислушивался. Эти ценности управляют человеком в его действиях и дают окраску всему сказанному.[34]

VI

В детстве мне вместе с Лейдой (старшей сестрой матери) приходилось бывать на руинах одного хутора на опушке леса. В годы Эстонской Республики здесь стоял дом моей тети, и это место называлось «домом Лейды». У тети были больные легкие, она была очень худая и постоянно подкашливала и отхаркивала. Хотя среди родственников о здоровье Лейды особо не говорили, все знали, что советский лагерь превратил ее в развалину. А от ее дома остался только фундамент, тетя вязала в лесу березовые веники и продавала их государству. Несмотря на то, что в лагере она выполняла тяжелую работу, пенсию ей в советское время не платили.

Мы сидели на месте бывшего жилища, где теперь росли лесные цветы. Ранней весной расцветала ветреница, поздней весной – купальница, а потом незабудки. Светило солнце, вокруг шумел лес, мне нравилось это время, проведенное с тетей, и я представляла себе, как жили здесь раньше. Только в 2005 году мама рассказала мне, что дом тети Лейды разрушила советская власть в 1949 году (я всегда думала, что он сгорел во время войны). Перед ее возвращением из лагеря (1956) колхоз бульдозером сровнял с землей и плодоносный фруктовый сад.

Мое поколение с детства привыкло к ландшафту, где вместо жилых строений виднеются руины. Лишь позднее я осознала, что на этом месте находились дома людей, репрессированных и сосланных в советские лагеря, умерших там или расстрелянных.

Там, на останках разрушенного родного очага, тетя никогда не говорила о боли утраты, она чаще вспоминала о красивой мебели, стоявшей в комнатах во времена независимой Эстонии. Рассказывала об одном резном комоде, сделанном белогвардейцем, который сбежал в 1918 году из Советской России от Октябрьской революции. (В 1930-х годах этот «белогвардеец» поменял свое имя на эстонское, а в 1940 году, когда Советский Союз оккупировал Эстонию, он стал здесь влиятельным чиновником. Выяснилось, что он был советским агентом.) В ящиках комода тетя хранила постельное белье, на простынях и на наволочках имелись вышитые ею шелковой нитью монограммы. Таких красивых ниток для вышивки в советское время невозможно было достать. Все хорошее доставалось по знакомству. Рассказ тети был настолько образным, что я мысленно видела перед глазами окружающие ее красивые вещи и любимых людей, как будто бы они были живыми. В моих представлениях вокруг дома бегали дети – моя мама и ее сестренка-близняшка.

Но тогда я еще не осознавала трагизма ее рассказов. История, рассказанная тетей о своей молодости, была слишком красивой, там было слишком много теплоты и любви. Муж тети Оскар после работы обычно играл на аккордеоне, гармошке или другом инструменте. Когда приходили в гости младшие сестренки Лейды, то вместе пели многоголосием.

Об аресте Оскара тетя не проронила ни слова. В 1944 году, когда Советский Союз вновь оккупировал Эстонию, НКВД арестовал Оскара и его сослали в лагерь. В детстве я знала, что муж Лейды просто умер от старости. Я не понимала слез, туманивших глаза тети. Мы сидели с ней на фундаменте дома, она затихала и закуривала сигарету. В будни тетя носила не женскую, а мужскую рабочую одежду. Тех платьев и обуви эстонского времени, которые носила Лейда, будучи женой Оскара, и которые всегда были в тон, уже не было. Когда речь заходила об Оскаре, моя тетя пыталась сменить тему. Например, рассказывала о том, как большинство женщин в годы Эстонской Республики участвовали в работе женских обществ (в начале советской оккупации все общества были объявлены фашистскими и их деятельность прекращена, и потому тетя запретила мне рассказывать кому-либо об общественной работе). При таких обществах были организованы разные курсы. На курсах кулинарии женщины повязывали белые фартуки, окаймленные белым кружевом, так как приготовление еды требовало эстетики и гигиены. В эстонское время многие женщины и мужчины принимали участие в деятельности той или иной организации или общества, всестороннее самосовершенствование было в духе времени. Работа в обществе объединяла людей и для каждого уважающего себя человека считалась делом чести. Всему тому, чему моя тетя научилась в женском обществе, она обучала и своих младших сестер. По крайней мере, моя мама умеет прекрасно гладить, чего не умею я. Это она делает так, как ее учила в эстонское время сестра Лейда.

В эстонское время были в почете разносторонне развитые люди. Иногда в детстве я слышала, как про моего отца говорили, что у него широкий кругозор, но он не подходит советскому времени, так как не умеет пользоваться своим служебным положением, то есть не умеет «комбинировать». В советское время «комбинировали» все. Советская власть держалась благодаря коррупции, кумовству и страху. Это стало естественной частью нашей жизни. Сопутствующая «комбинированию» безнравственность уже не порицалась, надо было просто уметь справляться с ней. Каждый человек должен был думать только о себе, с другими считались только тогда, когда это могло принести пользу. Конечно, не все люди были такие, но подобное поведение было вполне нормальным.

Когда «комбинировать» становилось слишком тяжело, начинали пить. И алкоголь стал частью советской системы, он эмоционально помогал приспосабливаться к этой системе. Моя бабушка по отцу, Эльвира, вспоминала, как в эстонское время по улицам Тарту расхаживали веселые продавцы мороженого с подвесными лотками. В годы советской оккупации с этих лотков стали продавать водку «Московская особая», прозванную в народе «Московской осой».04 В советское время игра слов и анекдоты стали одним из способов общения. Народ шутил, что из коммунизма перешли на высшую ступень развития общества – алкоголизм.

Иногда, особенно рассказывая о Готтлибе, бабушка Хелене с гордостью утверждала, что в период Эстонской Республики многие люди принимали участие в работе Обществ трезвости. На здоровье человека обращали большое внимание. Дедушка Готтлиб практически не употреблял спиртного, позволял себе выпить лишь немного по праздникам. Женская организация «Найскодукайтсе», созданная в 1927 году по примеру финской женской организации «Лота Свярд», в частности пропагандировала богатые витаминами и маложирные продукты питания. Мать Хейно, Сальме Ноор, одна из руководителей «Найскодукайтсе», с энтузиазмом рассказывала о витаминах в своем родном городе Хаапсалу. (После оккупации Эстонии советская власть расстреляла руководителя «фашистской» организации.)