Чтение онлайн

— Да? — не поверила девчонка. — И куда же она ведет, эта твоя Сталинская ветка.

— Может в Одинцово, а может и в Чехов, а может и еще куда, я не знаю.

— У тебя с головой все в порядке? — Лика вдруг засомневалась в его умственных способностях. — Ты что несешь, какой Чехов, какое…

— Я в интернете про это читал, — перебил ее Лорман. — Эти засекреченные ветки строились к особо важным военным объектам, которые были специально вынесены далеко за пределы города на случай атомной войны.

— И ни кто про них не знает, да? Ты знаешь, сколько до этого твоего Чехова километров?

— Пятьдесят, а может и больше…

— Значит, по твоему, — девчонка скептически ухмыльнулась, — Сталин со своими орлами ухитрился прорыть в тайне подземный ход длинной больше пятидесяти километров, вытащить из-под земли сотни тысяч тонн грунта на поверхность и про это никто не узнал?

— Почему же? — Лорман на секунду задумался. — Просто их расстреляли потом.

— Всех?!

— Всех, конечно.

— И местных, тоже? — засомневалась Лика.

— Всех, — Лорман провел ладонью по своему горлу. — И потом, продолжил он свою мысль. — В мою пользу говорит и то, что это какая то особая ветка…

— Потому что здесь поезда не ходят, — закончила за него девчонка и весело рассмеялась.

Потом она еще задавала вопросы, и еще, и еще, а Лорман пытался на них отвечать. Так они и шли, споря, смеясь и ругаясь. А тоннель тем временем, извиваясь, уводил их все дальше и дальше, забирая силы и постепенно, что самое страшное, веру в то, что они отсюда, когда ни будь, но смогут и выбраться. И самое печальное, что конца этому подземному ходу видно все не было и не было… Песка в нем с каждым шагом становилось все больше и больше, а сам он, соответственно, все меньше и меньше. И вот уже скоро ребята добрались до той точки, когда стали подпереть своими головами потолок. Потом им пришлось передвигаться, согнувшись, а потом и, вообще, встать на четвереньки.

— Я больше не могу, — Лика сдалась первой и села, отряхивая от песка свои ладони. — Можешь меня убивать прямо здесь на месте, но я дальше не полезу. Ты прав, эта дорога ведет в Чехов, — она глубоко вздохнула и выдохнула. — Но до этого города нам, к сожалению, с тобой не доползти. Я устала и больше ничего не хочу. Жаль только, что ядерной войны уже никогда не будет. Не хочешь узнать, почему? — покосилась она в его сторону

— Почему?

— Потому, что, если бы была хоть сотая доля ее вероятности, то этот раздолбанный тоннель сейчас бы функционировал. Единственное, что меня удивляет, и чего я не могу понять своими куриными мозгами, так это почему нельзя было передать это грандиозное сооружение городу.

— Потому что его нет!

— Как это нет? — Лика изогнулась и, ухитрившись втиснуться Лорману между смотревших вверх грязных, испачканных в песке коленок и его торсом, уперлась своим носом в его подбородок и удивленно добавила. — А мы, по-твоему, тогда где находимся, на Луне, что ли?

— Я не знаю, где мы с тобой находимся, но искать нас здесь ни кто не будет. Этого тоннеля нет, понимаешь? Кто его строил, тех расстреляли, а кто обслуживал, те давно умерли своей смертью. Сооружение забросили, а выходы взорвали.

— Ты хочешь сказать, — девчонка почувствовала, как у нее холодеют руки, — что мы отсюда не выберемся, да?

— С этой стороны, — Лорман обернулся и посветил фонариком в темноту, — мы не выберемся точно.

Эпизод X

Спустившись в метро, Коршун лишь поменял жару наземную на духоту подземную. Только здесь, как оказалось, было еще хуже из-за отсутствия достаточного количества кислорода в атмосфере подземки. Похоже, что компрессоры, подающие сюда воздух, давно уже перестали справляться со своей задачей по причине, что они или давно и безнадежно устарели, или по тому, что их просто не хватало на линии. Но Коршуна это совершенно не волновало, что там у них не работало или работало, но не так. Он еще на эскалаторе пожалел, что решил воспользоваться этим видом транспорта, но возвращаться все же не хотел. Плохая примета. День сегодня и так не заладился, чтобы его еще и самому портить. Он решил проехать всего одну остановку и на этом закончить свое путешествие по подземному городу, но уже в самом низу эскалатора он сильно засомневался в правильности своего решения. Что-то ему на интуитивном уровне подсказывало, что не следовало бы этого делать — кататься сегодня в метро, и духота здесь была, явно, не причем. Коршун с сожалением оглянулся и посмотрел наверх, туда, куда двигался встречный поток и еще раз пожалел о своей затее. Теперь у него было лишь одно желание — поскорее отсюда выбраться, но для этого надо было, еще спустится, и попасть в поезд.

Пока он раздумывал, ехать или не ехать, ступеньки стали потихоньку уменьшаться, пока и не вытянулись совсем в ленту, убегающую куда-то под счищающие грязь ножи. Эскалатор свою работу выполнил и бесцеремонно выплюнул Коршуна на перрон, где он и был незамедлительно подхвачен людским потоком и выброшен прямо к месту посадки. Поезда еще не было, и он чуть не выругался в слух, кроя про себя матом и метро с его порядками, и самого себя за свою бестолковость, и всех этих шатающихся вокруг него людей, в таком немыслимом количестве заполнивших собой окружающее его пространство. Коршун тяжело вздохнул, обреченно оглядываясь по сторонам в надежде, увидеть хоть какую-то отдушину, но ничего хорошего для себя он там так и не увидел. Ситуация была безнадежной. Прибывающая толпа с каждой минутой становилась все больше и больше, оттесняя его к самому краю платформы и грозя, в конечном итоге, ненароком его, вообще, туда сбросить, что было вполне вероятно из-за явной ограниченности перрона, и что его, конечно же, совсем не устраивало. Коршун закрыл глаза и с ужасом представил, как его тело, сбитое многотонной налетевшей громадиной, размазывается по шпалам железными, начавшими уже тормозить, колесами. Картинка получилась еще та… Сразу захотелось к чему-либо прислониться, например, лбом к прохладному стеклу вагона, которого еще не было и, закрыв глаза, тут же отключиться от всей этой ненавязчивой действительности. А еще лучше…

Коршун снова вздохнул и отыскал глазами светящееся электронное табло в начале тоннеля. Оно показывало уже четыре минуты, как путь был свободен, светофор давно переключился на зеленый, но ожидаемого поезда все еще не было. Люди, столпившиеся вдоль железки, в нетерпении тасовались на перроне и, то и дело нервно поглядывали на электронные цифры, сменяющие с методической последовательностью друг друга, проклиная в душе и их, и того умника, который, сидя где-то на верху в прохладном кабинете, постарался сделать так, чтобы пассажиры любовались ими как можно дольше. Но режим экономии, даже если очень хочется, невозможно свести до одного состава, пусть и очень длинного, и вот, на седьмой минуте, наконец, в глубине черного тоннеля что-то стало видоизменяться. Сначала, далеко-далеко, показались четыре маленькие светящиеся точечки, затем засверкали гнутые рельсы и послышался гул приближающегося поезда. И, уже в самом конце, из тоннеля, выталкиваемый мчащимся составом, подул сильный и, что всех порадовало, слегка даже прохладный ветер, портя дамские прически и имитируя работу кондиционера. Гремя, всем, чем можно и чем не можно, в том числе и костьми обалдевших от путешествия пассажиров, состав из десяти болтающихся вагонов с диким ревом включенной сирены ворвался на станцию, стремительно пролетел вдоль всего перрона и резко, скрипя всеми своими тормозными колодками, остановился. Растянувшись во всю его длину, поезд распахнул перед ожидающими свои многочисленные двухстворчатые двери и мелодичным голоском пригласил их, потерявших уже всякое терпение, занять свои места в пропотевших до последнего винтика вагонах.

— Отойдите от края платформы, — гремел на всю станцию динамик. — Быстрее заканчиваем посадку… не мешаем движению…

Двери состава открылись и, спертая смесь из запаха пота и аромата всевозможных духов от взмокших красавиц с прилипшими к трусам задницами, к тому же еще разбавленная устойчивым душком от стиранных и не стиранных мужских носков, до полного букета которой не хватало еще лишь самой малости — немного сероводорода, вырвалась, наконец, наружу.

Вся эта дурь ударила Коршуну в голову, и он окончательно решил не куда не ехать, но было уже поздно. Толпа уже вносила его вовнутрь вагона. Оказавшись вдавленным в противоположную дверь, хорошо, добрые люди помогли, он, с трудом набирая в легкие воздуха, попытался развернуться, помогая себе при этом немного локтями и, когда ему это, наконец, удалось, удовлетворенно перевел дыхание. «Не фига себе вид транспорта, — сокрушался он, выдыхая воздух и вытирая со лба скомканным платком капли пота. — Это же космический тренажер, твою мать. Здесь же каждый полет может стать для космонавта последним…» Коршун, в надежде, что поезд скоро тронется, посмотрел на дверь, но та все еще оставалась открытой. А где-то над головой все это время распинался динамик. Машинист истерично просил отпустить двери. А кому они, держать их еще, эти битые, перебитые куски крашенного железа с размалеванными стеклами здесь были нужны, разве что ему самому? Так сам их и отпускай! Все равно, пока все не сядут, хрен они закроются… Толпа гудела, и все перла и перла в вагон. И машинист уже давно двери отпустил, но, что толку? Они как не закрывались, так и не собирались закрываться, а поезд как стоял, так и оставался стоять, только просел немного под тяжестью прибывающих, вернее, должен был просесть, но мощные пружины не дали. На табло пошла тринадцатая минута матча, а мячики, все вкатывались и вкатывались в распахнутые ворота, и конца этим мячикам видно еще не было. Метро явно проигрывало, но машинист — единственный голкипер на все ворота все еще не сдавался. «Всем желающим все равно уехать не удастся» — рычал он в микрофон, подразумевая, чтобы пассажиры, что бы эти потные козлы, наконец, одумались и дали этим чертовым дверям закрыться. Но козлы, возомнившие себя вдруг космонавтами, как будто и не слышали этого. «Как меня достала эта работа, блин. Но почему, спрашивается, как только моя смена, так всем непременно надо портить мне настроение, — ругался машинист в кабине. — Дался он им, этот поезд. Две минуты не хотят подождать следующего! Не-ет, всем надо набиться именно в этот… Вот и стоим, весь график ломаем. А то, что по их милости застрял где-то сзади посередине пролета второй состав, это их не касается. Только про себя и думают. А в нем, между прочим, тоже люди едут, — машинист еще раз попытался закрыть двери, — вернее, уже стоят, — поправился он, безрезультатно возвращая ручку в первоначальное положение. — И не какие они, к чертовой матери, там не моряки-подводники на затонувшей подлодке, хотя воздуха у них осталось столько же, и уж тем более не шахтеры — стахановцы, шахту которых углем завалило, а самые, что ни на есть обычные, такие же, как и вы… козлы». Поезд стоял, машинист ругался, и только электронное табло, тикало себе и тикало, отсчитывая секунды и минуты уходящего времени.

Потеряв всякую надежу, что этот «космический тренажер» когда ни будь тронется, «космонавт» Коршун смирился со своей участью, деваться все равно было некуда, и принялся, чтобы хоть как-то скоротать время, бесцельно-блуждающим взглядом, рассматривать счастливчиков, успевших уже пробиться на «корабль».

Прямо рядом с ним целовались двое влюбленных, зажатых со всех сторон мокрыми от пота телами, которым, вообще, никакого дела не было до окружающих. Не нравится, не смотри, называется. Коршун улыбнулся, ему тоже захотелось чмокнуть бабу в щечку. А вот старая карга с прикрытыми глазами пристроилась на край сиденья, перегородив своей тележкой на спиленных колесах пол прохода. «Нашла время, когда ездить! Сидела бы дома или, в крайнем случае, около, в компании таких же, как и сама божьих одуванчиков. Так нет же, притащилась сама сюда, да еще и свою телегу приперла». Потная, седая прядь прилипла ко лбу, но ее это, кажется, вовсе и не волновало. Главное, что она сидела, а не стояла, как вон та старая плесень с крючковатым носом, что повисла на поручне прямо перед солидным господином в галстуке, усердно делающим вид, что он давно уже спит. Но это были уже не ее проблемы… Похоже, что в данный момент ее, это ходячее напоминание о бренности всего земного, вообще, ничего уже не волновало. Усталые старушечьи руки с дряблой кожей и светящимися венами впились в рукоять тележки, что б не дай бог, кто ее не стащил, глаза закрылись, а давно потерявшие свой цвет губы сомкнулись в узкую полоску. Старуха выключилась. Несколько потерянных минут и лишних остановок в её жизни значения уже не имели.

Коршун вдруг попытался представить себе, как она, эта самая старуха, лет так сто назад или может быть даже двести, в полосатой майке и с комсомольским значком на подпрыгивающей груди, красной косынке и черной, обтягивающей юбке спешила на свое первое свидание с каким ни будь белокурым строителем коммунизма. Попытался и не смог этого сделать. Представить себе эту старую каргу молоденькой, перепрыгивающей через несколько ступенек комсомолкой, оказалось совершенно ему не под силу. «Этого просто не могло быть, — вздохнул он и снова улыбнулся, вспомнив затасканное: — Потому что этого не могло быть никогда!»