Озимандия
Шрифт:
— Знаю, — девчонка вернулась назад и уселась парню на колени. — Показалось, значит…
— По-мо-ги-те…
Когда они оторвались друг от друга, поезд уже давно ехал. Парень обнял девчонку и посадил себе на колени. Она тоже обняла его за шею и прислонилась к его небритой щеке своей.
— Даже не вериться, что все это закончилось, правда? — вздохнула она. — Не то, что закончилось, а то, что это все это с нами случилось. Вернее, — она закатила глаза, прикидывая, как бы это получше выразиться, — что все, что с нами случилось, это правда? Вот…
— Конечно, не правда, — кивнул Лорман. — Кому скажешь, все равно не поверят.
— А мы и говорить не будем…
— Правильно.
— Ты сейчас куда? — спросила она.
— Домой, помоюсь и на работу. К девяти успею.
— И я домой, — девчонка мечтательно закрыла глаза, представив себе, как она погружается в пенящуюся ванную. — Сначала смыть с себя всю эту грязь, а затем в тепленькую постельку. Обязательно постелю чистенькое белье и буду дрыхнуть до самого вечера, пока не заявятся мои предки. И пусть делают со мной, что хотят. Все равно, хуже и страшнее того, что мы с тобой пережили, все равно уже не будет.
— Мне хуже.
— Почему это? — округлила она глаза. Что для этого типа может быть хуже, чем — то, что уже было.
— С работой могут быть проблемы?
— Ерунда, — Лика облегченно вздохнула. — Ты знаешь, кто мой отец? Не знаешь. Я тебе уже, кажется, говорила по этому поводу, что надо делать. Вали все на этот чертов метрополитен, а если не поможет, подключим моего папика и все получиться!
— Твои бы слова, да…
— Так все и будет, верь мне.
— Лика, ты чудо!
— Знаю.
— Ты мне нравишься.
— Знаю.
— А я тебе?
— Не знаю!
— Ты зануда.
— А ты жмот, гамбургеры зажал!
— А ты?
— Я самая прекрасная женщина на свете.
— Лучше…
— А почему тогда не говоришь мне об этом?
— Что бы, не зазналась.
— Не вижу логики.
— Почему?
— Если мне про это ни кто не будет все время напоминать, то я могу про это и забыть, — Лика снова поджала губки. — Забуду и превращусь в самую обыкновенную дурнушку, которых, и без меня пруд пруди на этом свете. И кто будет во всем этом виноват, я тебя спрашиваю?
— Время, — шепнул Лорман. — Будет виновато только время. Оно всех равняет, и красавиц, и не красавиц…
— До того построения еще, сколько лет маршировать надо, — Лику такая перспектива совсем не смутила. — Лет пятьдесят, точно, без остановок. Кстати, ты не находишь, что мы очень уж сильно разогнались.
— Пускай, — Лорман только покрепче прижал её к себе. — Так приятно, оказывается, ехать. Кто бы мог подумать!
— Мне тоже нравиться, — согласилась она. — Только, если честно, мне хотелось бы уже и приехать.
— И мне тоже, если честно…
Наконец, поезд стал постепенно сбавлять ход. Еще чуть-чуть и за окнами показалась ярко освещенная станция и люди. Много, много, людей.
— Я боюсь, — Лика вдруг прижалась к нему всем телом. — Сейчас выйдем из вагона, а там снова темнота и тишина, и только изуродованные вагоны с выбитыми стеклами и взорванная станция с обвалившимися стенами.
— Не бойся, — успокоил её Лорман. — Ты что не видишь, что здесь все настоящее.
— Вижу, — согласилась она. — Но все равно страшно.
— Поезд остановился, и двери открылись. В вагон стали заходить люди. Ребята, наконец, опомнились и стали против течения протискиваться к выходу. Одна нога в вагоне, глаза зажмурены, другая на перроне…
Маргарита там, стерва голая
На ногах не стоит совсем…
— Раз, два, три… — её рука нервно сжимает его, — открываем…
Все нормально! Ничего не исчезло. Все осталось. Ребята стояли и весело озирались по сторонам. Всюду кипела жизнь. Всюду шныряли люди и горели лампочки, двигался эскалатор и давил на массу в кабинке старенький дежурный. Одни спускались, другие поднимались, одни входили, другие выходили… Все крутилось и вертелось! Всё — работало! Ребята стояли и не верили своим глазам, неужели кошмар закончился, и они вернулись.
— Мы вернулись? — Лика все еще сомневалась в реальности происходящего.
— Да, — Лорман сам еще в это не верил, — кажется, мы и, правда, вернулись… Пошли, что ли?
— Пошли…
— Мы еще увидимся? — Лорман притянул девчонку к себе и обнял её за талию.
— Конечно…
Так, обнявшись, ребята и направляются к шлепающему своими ступеньками эскалатору. До голубого неба им оставалось всего каких то пару минут подъема, а может и того меньше… «Идите, идите, идите… — смеялось им в спину перекошенное лицо с рекламы. Далеко ли собрались лебеди?»
День 3, эпизод 2
Эпизод II
— …Не очень, — Коршун закончил разговор и раздраженно бросил трубку на место. — Достали…
Офицер устало откидывается на спинку офисного кресла и тянется к стакану с чаем, делает глоток и тут же раздраженно поднимается с места, подходит к окну и выплескивает его на улицу. Чай с лимоном, пока он трепался, давно остыл. Заново включает чайник, вода в нем еще есть, возвращается в кресло и закуривает. Дым медленно, тонкой турбулентной струйкой поднимается кверху. Бесцельно наблюдает, как тот растворяется в воздухе, отравляя его… В голове ни одной мысли. «Лимон жалко…» Чайник закипел и отключился, розовый огонек погас. Стало тихо. Еще две минуты канули в вечность. Часики на стенке тик-так, тик-так… Кто их туда только повесил, анахронизмы эти? Ночь. Первый час. Горит только старая настольная лампа, да и то скоро погаснет. Периодически, что-то там у неё под кумполом начинает искриться и потрескивать, и тогда слабенькая сороковатка начинает мигать, предупреждая о надвигающейся кончине. Затем лампочка успокаивается, и все возвращается на круги своя. Погрузившаяся в ночь, чуть освещенная комната…
Что-то надо делать и заваленный бумагами стол, явное, тому подтверждение. Но…не хочется. Почему-то хочется только спать и все… Он делает над собой усилие и выбирается из-за стола, зевает и потягивается. Даже кофе нет! «Хлебай, что есть, — вздыхает он и идет со стаканом к чайнику. — Могло не быть и этого…» Чайника, например. Уголки губ офицера трогает еле заметная улыбка. «Что творится? Сумасшедший день…Что ночь скажет? Сегодня все потихоньку сходят с ума. Буря, наверное, может быть солнце и дым, а может быть?..» Смотрит в окно. Москва светится и играет всеми своими огнями. Красиво…но не трогает. Хоть чай есть, и то уже хорошо. Взгляд случайно цепляется за свое оконное отражение. В блеклом свете лампы ему виден только свой силуэт и освещенный стол. Он подходит ближе. Отражение увеличивается. Теперь он видит все отчетливо: нос… звериные глаза и оскаленную волчью пасть… Показалось? Трет глаза. Нет. Зверь в окне исчезать не собирается. Что это, вторая серия? Кино продолжается? Коршун напряженно всматривается в отражение… «Похож на волка, только черный и крупнее…» В напряжении проходит минута и Коршун понимает, что и сам стал объектом наблюдения. «Чушь, — успокаивает он себя. — Это всего лишь стекло…и мое уставшее воображение». Но, похоже, что стеклянный зверь так не думает. Коршун делает шаг в сторону… и видит, что звериная морда тоже поворачивается туда же… Дьявольские, с покрасневшими белками глаза внимательно следят за ним из-за той стороны стекла.
Кто это, зверь или он сам, превратившийся в зверя или, может быть, это его звериная сущность? Кто это или, может быть, что? Тишина. И только тиканье часов напоминает, что жизнь еще не остановилась, тик-так, тик-так… Спасибо тому, кто их туда повесил. Секунды растягиваются в минуты, минуты складываются в часы, часы превращаются в вечность…тик-так, тихо-так, тихо-то как… Мгновение, и Вечность растворяется в секунде, в стотысячной её доле, в стомиллионной её части… Все!..Тихо-то как, тик-так…