Озимандия
Шрифт:
01 мая. Маленькому ребенку отрезало попавшую под гребенку эскалатора ногу. Трагедия произошла на переходе со станции «Марксистская» на Кольцевую линию.
16июня. На перегоне «Проспект Мира» — «Новослободская», в том месте, где стрелка на Калужско-Рижскую линию, был обнаружен раздавленный в лепешку человек с оторванной головой. Обстоятельства происшествия неизвестны.
17 июля Примерно 14 часов 01 минуту на станции «Курская» под поезд прыгнул неизвестный мужчина…» Полковник оторвался от списка. Что-то здесь было не так, он еще не понял, что именно, но что-то в прочитанном, было не так. Он пробежал несколько последних сообщений еще раз, потом еще… «Все одно и тоже, — анализировал он на ходу прочитанное, — упал, затянуло, отрезало, был обнаружен раздавленный в лепешку.
Стоило ли столько лет мучиться, что бы потом, тебя вот так вот взяли, да и расплющили, да и голову еще оторвали, для полного кайфа? — офицер почесал в ухе. — Идиоты… Примерно в 14 часов 01 минуту на станции…под поезд прыгнул… Вот, — он остановился на прочитанном. — Здесь неувязка. Примерно в…часов… — он просмотрел сообщение еще раз, — на станции «Курская»… Нет, здесь все обычно, — Смирнов потер виски. — Подошел поезд, он прыгнул, вернее, он прыгнул…и тут подошел поезд… Вот повезло! Бедняга…спешил, наверное. Черт, одни спортсмены прыгают, где им захочется, а другие должны потом под их прыжки подсовывать научные обоснования, мотивацию, так сказать, их дурацких поступков. — Смирнов со злостью пододвинул к себе ногой пластмассовую корзинку для мусора, наклонился и плюнул. Затем, достал из кармана носовой платок и промокнул губы. — Семнадцатого июля две тысячи… года, — глаза полковника сами уперлись в эту дату, — примерно в14 часов…»
Смирнов посмотрел на календарь, затем перевел взгляд на свои ходики. Дата и время были указаны в распечатке неправильно. «Опечатка, — решил он. — Это еще только должно случиться… — его губы скривились в легкой ухмылке. — Случиться через десять часов, и то, только сегодня. А кто-то уже и некролог заготовил на беднягу. Поторопились, ребятки, и слава богу… Тот, небось, дрыхнет сейчас без задних ног под боком у женушки, и прыгать никуда не собирается, тем более в такую рань и, уж тем более, под поезд…».
Полковник немного отвлекся, шутка ему понравилась. Но уже через минуту он про неё и не вспомнил, ни про неё, ни про того, над кем так «весело» подшутили. «Хорошо, хоть фамилию «несчастного» не указали в титрах, — подумал он, — а то, смотришь, и накаркали бы…»
Фамилию не указали, указали время и место…
Смирнов стал листать дальше, перепрыгивая с абзаца на абзац и погружаясь, все глубже и глубже в дебри метрополитена. Было интересно, но уже через пол часа, просмотрев почти все, что ему принесли, он понял, что время, которого нет, потрачено впустую. Искать надо совсем в другом месте или, быть может, и в этом, только начинать надо совсем с другого конца. С какого конца, он, к сожалению, пока не знал. Но это пока…
Телефонный звонок вывел его из задумчивости.
— Да, — поднял он трубку, — Смирнов слушает.
— Что ж так официально, Александр Васильевич, — услышал он в трубке ехидный голос Сорокина и представил себе его эту паскудную улыбочку, играющую на лысой физиономии, — чай, не враги…
— Моя дочь у тебя? — перебил его полковник.
— Нет…конечно. Я же не бандит, какой или развратник, зачем мне твоя дочь?
— Если с её головы хоть один волос упадет…
— Значит, не смотрел…
— Ты про что?
— Про кассетку, — хихикнул голос в трубке, — про кассетку, что у тебя на столе лежит. Ты посмотри, Александр Васильевич, посмотри…не откладывай. Многое, чай, и проясниться… Во всяком случае, для тебя. Плохие…смотришь, и поменяются местами с хорошими то…
День 3, эпизод 4
Эпизод IV
«…Дорогие, шикарные розы рассыпались по полу, удивляя прохожих, одним только видом своим, как магнитом, притягивая их взгляды. Несколько цветков упали вниз, попав прямо под колеса налетевшего поезда, и были раздавлены. Длинные стебли, на которых еще минуту назад красовались большие, радующие взгляд бутоны, в одно мгновение были обезглавлены и расщеплены. Поезд, приняв новых пассажиров, рванул дальше, разбросав по рельсам изуродованные цветы, но еще долго высоко под потолком, загнанные туда потоком ветра, продолжали кружиться, медленно опускаясь в прощальном вальсе, будто летние бабочки по середине зимы, несколько бордовых лепестков, еще живых, но уже приговоренных к смерти. Созданные для красоты, они и умирали красиво, даже в последнюю минуту своей жизни радуя тех, кто так бессмысленно отправил их под колеса состава…»
Коршун отложил книгу и машинально взглянул на свои «ролексы», ценой в пол сотни долларов. «Четвертый час пошел, — отметил он, — а спать уже не хочется…» Он с завистью посмотрел на своего соседа, уютно развалившегося на кушетке и слегка даже во сне похрапывавшего, вздохнул и снова принялся за чтиво:
«…Огни последнего вагона давно исчезли в темноте тоннеля. Перрон заполнили новые пассажиры. Подувший вдруг ветер и последовавший сразу же за ним визгливый, убивающий все микробы вокруг вой сирены, известили ожидающих о прибытии нового состава. Жизнь подземки продолжала идти своим чередом по своим, известным только ей законам, соблюдая интервалы движения и подчиняясь только сигналам светофоров. Одни люди входили на остановке, другие — выходили, третьи — просто смотрели в запыленные окна, кто на мелькающие мимо станции, кто на свое отражение, а кто и…»
Коршун закрыл книгу, читать расхотелось. Где-то там, далеко-далеко, текла совсем иная жизнь. Жизнь, в которой люди ходили на работу, знакомились и влюблялись, рожали детей и расставались. Жизнь, в которой было все обычно и естественно, в которой большинство людей обо всех земных катаклизмах узнавали только по телевизору, да и то не всегда, предпочитая на новости, вообще, не тратить время, чтобы зря не расстраиваться и нервы себе не портить. Жизнь, где только поломка своего автомобиля воспринималась не иначе, как всемирная катастрофа, а все остальное… Лицо офицера скривилось в печальной ухмылке. К сожалению его та жизнь совершенно не касалась. К сожалению ли? А кому он там нужен был в той жизни, а ему кто? Жена и та, где-то затерялась…
— Вставай, пошли, — он толкнул Кудрявцева в бок. — Полтора часа прошло, можно будить нашу красавицу, снотворное уже не действует.
— Да-да, конечно, — Алексей с трудом разлепил веки и стал, потягиваясь и позевывая принимать нормальную сидячую позу. — Мне бы кто снотворного накапал сейчас пару капель…
— Это не ко мне, — Коршун покачал головой. — С этим, вон к ней иди, — он кивнул в сторону дежурной медсестры, — может спиртика тебе и накапает…Если хорошо попросишь, конечно, — офицер растянул губы в улыбке. — Скажи, что для допроса требуется подследственной сиськи протереть…
— Зачем? — Кудрявцев со сна сам ничего не понял.
— Будем ей датчик детектора лжи на соски ставить…
— Чего, какой датчик? — Алексей с сомнением посмотрел на своего начальника, все ли у него дома сегодня?
— Обычный, — Коршун не выдержал и рассмеялся. — Рабочий определитель теплопроводности объекта…
— Рот, что ли? — усмехнулся Кудрявцев, — И кто же эту теплопроводность тела будет определять?
— Это уж только на усмотрение объекта. Один определяет, а другой записывает.
— И что же мне там надо будет писать?
— А кто тебе сказал, что это ты будешь записывать? — Коршун удивленно посмотрел на помощника. — Выберет то она, может и меня, а вот детектором, все равно будешь работать ты. Так, что не тяни и давай…двигай за спиртом, горло тоже прополоскать надо…
— Почему это я?
— Потому, что у тебя рот больше!
— А у тебя датчик не работает! — не растерялся Алексей.
— Вот именно, только самописец… — Коршун почувствовал, что настроение от болтовни у него постепенно стало улучшаться. — Отличная команда у нас с тобой получается, — он дружески похлопал товарища по плечу, — один — пыхтит, другой — печалиться!