Чтение онлайн

Никакого построения в «армейском строю» на озере не было – группировки просто встали друг напротив друга на разных береговых склонах озера и кидали в сторону противника самодельные бомбочки, выкрикивая оскорбления и угрозы. Затем посередине озера состоялся разговор двух авторитетов – после чего они… пожали друг другу руки и дали команду на «отбой». Однако уже через несколько минут что-то снова пошло не так – ушедшая в лес толпа резко вернулась, опять послышались призывы продолжить разборку.

И в этот момент на льду действительно появилась конная милиция – они тут же подверглись обстрелу со всех сторон самодельными бомбочками: лошади испугались и скинули двух-трех всадников под общий хохот толпы. Никакой реальной драки не было!

Когда включилась милицейская сирена – все стали разбегаться: пацаны с «Грязи» побежали в сторону Лебяжьего, а «Жилка» – в сторону своей тайной площадки в лесу. И там их уже ждали! Кого удавалось задержать – закидывали в милицейские «бобики» и «автозаки», стоящие у того же пресловутого ресторана «Нарат» на Лебяжьем. Особенно необъяснимо было наличие милицейской засады… в лесу, рядом с лагерем «Жилки»: несомненно, это доказывает, что милиция была заранее предупреждена о готовящейся акции (был информатор?), но сработала, как всегда, неэффективно – было задержано не более 10–20 человек из нескольких сотен.

Ответил за всех и за все только новоявленный лидер «Жилки» Хайдер (Хайдар Закиров) – его явно кто-то сдал: и здесь опять какое-то странное разночтение – по одним сведениям, ему дали всего один год исправительных работ и освободили прямо в зале суда, а по другим – ему дали за нарушение общественного порядка четыре года, но отсидел он как будто только часть этого срока. В 22 года это была уже его вторая судимость – он потихоньку становился легендой криминальной Казани…

В декабре 1994 года казанская группировка «Грязь» торжественно проводила в последний путь 28-летнего Альберта Гараева: очередная жертва мафиозных разборок в столице. Смерть его, пожалуй, была пострашнее многих: еще 5 октября он был расстрелян вместе с женой, двухлетний ребенок, по счастливой случайности, остался жив. Тела в течении трех месяцев (!!!) не были преданы земле, а лежали в холодильнике московского морга…

Прозвище Начальник ему дали потому, что его отец был в 70-е начальником лагеря «Молодая Гвардия»: он работал на Пороховом заводе (НПО им. Ленина) и являлся выдвиженцем по партийной и профсоюзной линии. Больших «преференций» Альберт с этого не имел – двойную порцию киселя ему не наливали, да он и не просил: больше стеснялся своего положения. В тихий час во время очередной смены в лагере мы, как все нормальные «хулиганы», бегали купаться на озеро Малое Глубокое. На вечерних дискотеках до одури танцевали под «Мексико» и Африка Симона. Там же, в лагере, он познакомился со своей будущей женой – то есть в двенадцать лет! Согласитесь – красивая история: я был поверенным в этой их зарождающейся любви – носил записки нехитрого содержания и передавал из рук в руки. Почему-то так было принято – передавать записки через посредника.

Там же мы впервые заинтересовались спортом: у нас был третий товарищ – Олег Бобринский, мы убедили его поучаствовать в первенстве лагеря по бегу, и он тут же всех опередил. Кто мог знать, что через четыре года Олег станет бессменным чемпионом Татарии в беге на 100 метров – сначала среди юношей, а потом и во взрослом разряде.

Я записался на лыжи в школу олимпийского резерва, Альберт – на дзюдо. Я знакомил его с новинками рок-музыки и диско, а он собирал альбом со звездами футбольной бундеслиги и почему-то болел персонально за швейцарский «Янг Бойз». Вместе начали учиться играть на гитаре.

Казалось бы, нормальное советское детство. Но какие-то вещи в нем меня неприятно удивляли – например, он… боготворил свой джинсовый костюм. В четвертом классе отец ему купил индийский джинсовый костюм Milton's – я думаю, что, скорее всего, привез из Польши. Из брюк он быстро вырос, а куртку носил всегда и везде – буквально молился на нее, чуть ли ни спал в ней, хотя, по сути, она была ему тоже безнадежно мала.

Как-то я купил себе по случаю в каком-то галантерейном магазине в центре растягивающийся ремень с классной пластиковой защелкой и рисунком в виде американского флага (думаю, что это все делали кустари где-то в кавказских республиках!). Так он буквально чуть не умер от зависти, пока сам не купил себе такой же и даже лучше – более широкий и более дорогой: только после этого успокоился. Пакет Montana был для него фетишем – он его купил на толкучке не так дорого, потому что он был уже порван. Пакет старел нещадно, но он его любовно чинил скотчем по вечерам. А когда я решил сам себе сшить джинсы – нашел хороший материал, клепки, да тут еще отец купил мне практически «панковскую» оранжевую куртку из кожзаменителя, то Альберт сначала тягостно молчал, оглядывая меня, а потом… А потом все рассказал в школе, подняв меня на смех – ведь джинсы-то нужны не абы какие, а фирменные! После этого я и «самопальные» джинсы не надевал ни разу, да и от куртки отказался – на всякий случай.

Деньги он любил еще больше – устроил у себя дома «клуб» по… игре в лото на деньги: играли все, а выигрывал почему-то только он. Он поверил в свою удачу и начал осваивать все виды карточных игр и всяких экзотических игр на деньги – ходил по вечерам на школьный двор, где собиралась компания таких же азартных мужиков и пацанов. Рассказывали, что и там ему постоянно везло.

Отца своего он, как ни странно, презирал – говорил, что он всем всегда врет: в коммунистические идеи не верит, а коммунистом стал только ради карьеры. Любит, мол, по-настоящему только деньги. О матери говорил как о «глупой женщине»: однажды она прогладила постиранные джинсы утюгом и навела на джинсах стрелки – как он орал! Он говорил: «И после этого ты говоришь, что надо слушаться родителей?! Они же ничего не понимают…» Идеальный порядок в доме тоже презирал – как-то взял банку с прозрачной жидкостью, вылил содержимое на кухонный пол и поджег! Я был в ужасе, но оказалось, что это чистый спирт – он красиво сгорел, не повредив даже линолеума. А я уже думал, что он решил поджечь квартиру!

Поехали как-то купаться на волжский залив на Лагерной – на обратной дороге он зачем-то залез в чужой огород, нарвал зеленых помидоров и великодушно подарил мне со словами: «На, ешь!» Я выкинул их по дороге и подумал – странный он какой-то.

И таких странностей у него было немало: так, он почему-то любил по вечерам набирать случайные телефоны незнакомых людей, взятые из справочника, и говорить им какие-то глупости – иногда даже пел… матерные песни. Я наблюдал это и сгорал от стыда.

Лучшее же, что было в те годы, – это воскресный хоккей до одури, до онемения ног на катке в парке Петрова. Он не хотел уступать, и я не хотел – играли до полного изнеможения, хотя несомненно, что он катался на коньках лучше меня. И никто еще тогда не курил…

Дружба наша сгорела в один день – причем в буквальном смысле: в 8 классе мы, наполучав неимоверное количество двоек по химии, решили… выкрасть классный журнал и сжечь его. Сказано – сделано: мы торжественно сожгли журнал с двойками на школьном дворе, чтобы со следующего дня начать жить «с чистого листа». Но «перезагрузка» не получилась – грянул большой скандал с вызовом родителей и проработкой у директора, нас даже хотели обоих исключить из школы, но в последний момент решили не выносить «мусор из школьной избы».