Чтение онлайн

Он шел все в том самом вялом оцепенении на мягких податливых ногах; и смутные мысли возникали в его голове и тут же затухали, не успев обозначиться. «Ведь говорили они обо мне как о сумасшедшем, — думал он, — надо возмутиться, потребовать!» Но не возмущался и не требовал — следовательская рука вела его и направляла и такую над ним имела власть, что чувствовал себя в ней Николай Иванович пластилиновым.

Завели его в тесную комнату, судя по всему, процедурную, усадили в кресло, похожее на зубоврачебное, пристегнули ремнями. Откуда-то появились еще две женщины в белых халатах и сели поодаль рядком. Виталий Алексеевич с магнитофоном, с бумагами и авторучкой расположился за столом — приготовился. С шуточками и смешками Анатолий Игнатьевич наполнил шприц какой-то жидкостью. «Барбамил!» — догадался Николай Иванович и задергался в кресле, как птица.

— Сидеть! — властно крикнул Анатолий Игнатьевич.

«А-а, пускай!» — мысленно махнул рукой Николай Иванович и затих. Бессмысленно было сопротивляться, бессмысленно было здесь даже просто возражать — стояла за спинами этих людей в белых халатах, за спиной следователя дьявольская машина, называемая законностью, с помощью которой имеют право они на законном же основании влезть в душу и топтаться в ней грязными ботинками, лапать бесцеремонными руками.

— Оп-ля! — сказал Анатолий Игнатьевич, выдирая шприц из его вены. — Спокойно, коллега, сейчас вам станет хорошо и отпадут все злобные, нехорошие мысли, и вы расскажете нам всю правду о себе, — сам же тем временем заряжал другой шприц.

«Ага, сейчас введет кофеин, подлец!» — подумал Николай Иванович, однако подумал вяло, не хотелось даже раскрывать рта, чтобы возразить или воспротивиться. Сознание было четким и ясным, но тело словно бы превратилось в жидкое вещество, заполнило собой все кресло, стекло на густо смазанный мастикой паркетный пол и растеклось по всем углам этой сатанинской процедурной. И вместе с тем ему действительно стало хорошо и покойно... Легкий приятный звон застыл в ушах, и звоном этим наполнилась вся голова, исчезли процедурная и Анатолий Игнатьевич со следователем, исчезли женщины в белых халатах — Николай Иванович закрыл глаза.

— Пьете? Водку пьете? Говорите правду! — из далека-далека вплелся в колокольный звон голос Виталия Алексеевича, и ему стало вдруг ужасно весело.

Хотел соврать — дескать нет, не пью, в рот не беру, но неожиданно для себя заплакал веселыми, жгучими слезами.

— Пью! — забубенно махнул рукой. — Спирт пью! Меня красивые женщины не любят, оттого и пью!

— Так, так, так! — оживился Виталий Алексеевич, микрофон поближе подсунул. — Спирт у профессора Чижа покупаете?

— У Чижа, хи-хи! Чижик-пыжик, где ты был, на Фонтанке спиртик пил! — противным голосом пропел Николай Иванович и сам ужаснулся: что это я горожу? Но уже высунулся в нем еще один Николай Иванович с пакостной, ухмыляющейся рожей, которого ранее в себе он не замечал никогда, и загнусавил наизусть строки из пресловутого фельетона: «...знаменитому кардиохирургу В. П. Чижу мало показалось славы медицинского светила, захотелось ему еще и славы...». И строки из проклятого фельетона лились из него свободно и непринужденно, словно заучивал наизусть, как в школьные годы отрывок про птицу-тройку из гоголевских «Мертвых душ».

— Так, факты, факты! — ликовал Виталий Алексеевич и многозначительно кивал Анатолию Игнатьевичу и показывал глазами. И предательски вылетавшие изо рта Николая Ивановича строки фельетона оборачивались в бумагах следователя сухими конкретными фактами. И Анатолий Игнатьевич в ответ тоже кивал многозначительно и тоже строчил в своих бумагах.

Кончился фельетон, и на мгновение раскрыл глаза Николай Иванович и посмотрел на них испуганно.

— Морфин употребляли?

— Употреблял..., — с трудом проговорил Николай Иванович.

— Ага, употребляли, — удовлетворенно кивнул следователь и записал: «При попустительстве и прямом участии профессора В. П. Чижа неоднократно употребляли наркотик, называемый «морфин», посредством уколов». — А в Москву ездили... — сунулся опять он к Николаю Ивановичу, но тот спал уже, и вылетал из носа его легкий посвист.

— Спит, — констатировал Анатолий Игнатьевич. — Жидковат.

— Ну, пусть поспит. Когда проспится, выпустите его. Он мне пока не нужен, — Виталий Алексеевич выключил магнитофон, собрал бумаги и протянул доктору. — Протокол.

Анатолий Игнатьевич нехотя пробежал их глазами и подмахнул широко и заковыристо. Расписались и женщины в белых халатах. Собрал бумаги Виталий Алексеевич, присовокупил к ним мелко и твердо исписанный Анатолием Игнатьевичем бланк заключения и поспешил вон из этого грустного заведения — поспешил к себе в прокуратуру, где вконец истомился запертый Юлий Павлович. И когда дверь отворилась, Юлий Павлович вздрогнул и посмотрел на вошедшего следователя преданными, на все готовыми глазами.

НЕИЗВЕСТНО, ЧТО ТАМ ТВОРИЛОСЬ ВНИЗУ, под облаками, здесь же, как бы с изнаночной их стороны, яркое светило солнце, но не теплом от него веяло, а холодом и пренебрежением. Ослепительной белизны равнина расстилалась под брюхом самолета — иллюзорная твердь, загроможденная иллюзорными же заоблачными торосами, полыньями, льдами. Одним словом, иллюзорная Арктика представилась глазам профессора Всеволода Петровича Чижа и он, щурясь, вглядывался в нее через круглое окошко и воображалось, что вот-вот, сию минуту, из-за того вон нагромождения вынырнет собачья упряжка или выдвинется нос ледокола. Однако все здесь было обман, игра воображения природы. В небесных полыньях негустой черноты открывался Ледовитый океан и наш грешный мир, аккуратно расчерченный на квадраты, треугольники, параллелепипеды. Над миром царила видимая Всеволоду Петровичу в иллюминатор четвертинка крыла.

Не терпелось профессору ступить наконец ногой в тот мир, на твердую землю. Он взглядывал порой на часы и недоумевал, что так медленно тащится время, тогда как ждут его в Благове неотложные дела. Вот тебе и современная техника, вот тебе и самолет! Как бы ни тщились люди, ни бились в неуемном своем стремлении подогнать, пришпорить время, оно только усмехается — вот вам! В самом деле, разве нетерпение средневекового пешехода больше, чем нетерпение пассажира реактивного лайнера? А то, что нетерпение одного измеряется месяцами, а другого днями или даже часами — так это пустяки, это условно.

Что-то поделывается сейчас в городе Благове? Что-то поделывается в институте? Кого назначили ректором вместо Хряка? Скорей всего свободно еще место — не такое простое дело подыскать достойного ректора. Наверно объявлен конкурс. Вдруг представилась ему небритая, заросшая седой щетиной физиономия Алексея Борисовича Покатилова за тюремной решеткой. Ректор хватался грязными руками за железные прутья, смотрел жалостно и беззвучно шевелил губами. Как будто бы укорял. Преодолевая отвращение, Всеволод Петрович приблизился и заглянул в его полные тоски глаза. «Погубитель!» — услышал он хриплый шепот.

— Помилуйте! — отпрянул профессор. — При чем же здесь я? Взятки брали вы, а я лишь исполнил свой долг, — тут Всеволод Петрович поморщился: что за казенные слова!

В воображении его только и были: решетка, ректор за нею и фрагмент сумеречной тюремной субстанции за спиною ректора. Самого же себя он не видел, но предполагалось, что прохаживается он вдоль решетки.

— Послушайте, когда совершали преступление, когда брали тот первый рубль (ведь был он, был! первый-то рубль!), думали вы о неотвратимости наказания? И с каждым последующим рублем чувствовали, что момент возмездия все ближе и ближе?