Паломничество в Святую Землю Египетскую
Шрифт:
Пистис была девственницей. В ее стране девственности придавалось огромное значение; даже в богатых домах после брачной ночи обязательно вывешивали за окном простыню. Но в Америке царили совершенно другие нравы. Пистис знала, что у многих студенток есть парни, и они с ними регулярно спят. В конце концов она решила, что иметь девственную плеву – это примитивное суеверие и пережиток; современная женщина должна избавиться от него как можно скорее.
На следующий вечер, когда после вступительных ласк китаец вложил в отверстие член, она придвинула к двери стул и встала на нем на колени, обнаженная, задом к двери. Сперва трудновато было подобрать нужный угол, но в конце концов все у нее получилось. Помогая себе одной рукой, она ввела в себя гладкую сливу настолько глубоко, чтобы почувствовать напор на плеву. После чего, закусив зубы, одним сильным толчком наделась на член китайца. Это было больно, но радость, что вот наконец она стала настоящей женщиной, заглушила боль. Она начала двигаться вперед и назад, сперва медленно, лотом все быстрее. Ее отставленные ягодицы громко шлепались о дверь. Вдруг из-за двери до нее донесся крик; она принялась двигаться еще быстрее и вскоре кончила сама, тоже крича во весь голос.
Хотя в коридоре Пистис и китаец по-прежнему встречались без единого слова, самое большее – украдкой поглядывая друг на друга, по вечерам они превращались в демонов секса. Казалось бы, занятия любовью через дырку от сука весьма ограничивают человеческие возможности; но на что тогда изобретательность? Их сожительство, долго состоявшее в подглядывании друг за другом, вошло в новую фазу. Они занимались любовью чуть не каждую ночь, причем находчивость приходилось демонстрировать главным образом Пистис; китаец мог делать лишь одно – вставлять член в отверстие и ждать. Но эта ситуация девушку вполне устраивала.
Так бежали дни. Когда у Пистис прекратились месячные, она сначала не особо переживала, уверенная, что это вызвано стрессом из-за отъезда из дома и жизни в чужой стране, в новом окружении. Наконец все же пошла обследоваться. У врача не было ни тени сомнения: она беременна.
В этот вечер китаец долго не возвращался в гостиницу. Проходили часы, а его все не было. Пистис пробовала заглянуть через отверстие в его комнату, но ничего не видела – свет не горел. Наконец взяла лист бумаги и написала по-английски: «Я беременна. Что будем делать?» Свернула листок в трубку, вбросила через отверстие в комнату китайца и легла спать.
Утром, когда она встала, листок лежал с ее стороны двери. На обороте виднелся ряд китайских иероглифов. Заглянув через отверстие, Пистис увидела, что комната по ту сторону пуста. Не было не только китайца, но и его вещей. Она побежала в ближайшую китайскую лавку и с бьющимся сердцем попросила продавца перевести ей, что написано на листке. Смысл был таков: «Не понимаю по-английски. Должен уезжать. Прощай».
Пистис никогда больше не видела мужчины, от которого понесла. Не знала, правда ли он не говорил по-английски, или солгал и спешно выселился из гостиницы, чтобы избежать ответственности. В конце концов, он мог испугаться, что она захочет выйти за него замуж или потребовать алименты. Когда она спросила у портье, не оставил ли тот адреса оказалось, что он не только адреса не оставил, но исчез, не расплатившись за последние две недели. Портье ни разу с ним не разговаривал, но подозревал, что ее сосед знал по-английски по крайней мере пару основных слов. При этом конечно, латинским алфавитом он мог и не владеть.
Пистис не знала, где искать китайца; частный детектив которого она наняла, тоже беспомощно развел руками. Тогда она написала отцу, что забеременела, а возлюбленный ее бросил. Отец на письмо не ответил. Спустя некоторое время к ней пришел американский адвокат и заявил, что отец не хочет ее больше видеть. Будет регулярно присылать ей деньги на содержание – при условии, что Пистис никогда не вернется в Египет.
Она осталась в Америке и родила там мальчика, которому дала имя Абиб. Ее отец умер во время войны, оставив ей все состояние. С тех пор она жила в большом достатке, сына посылала учиться в лучшие школы. Много путешествовала, охотнее всего по Азии, но замуж так и не вышла.
Когда Абибу исполнилось восемнадцать лет, она рассказала ему историю его зачатия. По описанию юноша быстро установил инструмент, на котором играл его отец. Это была китайская гармоника, так называемый шен.
Роман матери Абиба с китайцем происходил в 1937 году, вскоре после вторжения Японии в Китай. Так что отец Абиба, возможно, был китайским музыкантом и приехал в Америку на гастроли перед самым вторжением, а потом уже не мог вернуться и остался в Нью-Йорке. Ну а поскольку традиционная китайская музыка здесь мало кого интересовала, безденежье заставило его устроиться в рыбную лавку.
Да, это было возможно. Но это не объясняло ни того, почему китаец не жил в Чайнатауне, ни того, почему исчез так внезапно, – если, конечно, Пистис была права и он в самом деле не знал английского. Может, перед ним неожиданно открылся шанс вернуться на родину? Или новый ангажемент? А может, он вообще был не музыкантом, а военным, на что мог указывать его экзотический танец – скорее всего комплекс тай-цзи? Абибу так и не удалось ничего больше узнать об отце, хотя одно время он учил китайский и начал изучать новейшую историю Китая. В конце концов, однако, перешел на египтологию.
Кингстоун закончил рассказ и умолк. Алисе несколько раз хотелось его прервать – она чувствовала, что краснеет, – но не знала как. Поэтому воспользовалась случаем и быстро вскочила с места.
– Извините, но я должна идти, – заявила она и отошла от столика, не ожидая реакции собеседника.
По дороге в отель Алиса размышляла над услышанным. «Неужели Кингстоун выдумал всю эту историю, чтобы завести меня? На что он рассчитывал? Что я накинусь на него прямо в кафе? Впрочем, разве Абиб не мог рассказать ему нечто подобное? Если даже и так, то наверняка без подробностей, ведь речь шла о его родителях. С другой стороны, у него и правда немножко раскосые глаза…»
Алиса вошла в холл и направилась к лифтам, но тут из-за стойки выбежал портье и подал ей письмо. Она узнала тетин почерк.
Когда девушка поднялась к себе и разорвала конверт, из него выпал снимок, сделанный в те времена, когда Алисина мама была молодой женщиной, еще подростком. Она сидела на скамейке рядом с каким-то парнем в очках. Нежно обнявшись, они улыбались в объектив. Алиса подумала, что парень – ее отец. Вскоре, однако, убедилась, что на снимке мать обнимает кто-то другой.
Дорогая Алиса!
Пишу тебе на следующий день после твоего звонка; меня очень обрадовало, что Виктор в Египте и что скоро вы с ним увидитесь. Очень интересно, что у него слышно, как он поживает, как выглядит. Передавай ему от меня самый сердечный привет и попроси, чтобы он написал мне. И сама тоже напиши о вашей встрече как можно скорее.
Сразу после нашего разговора я вспомнила, что недавно, просматривая старые бумаги, наткнулась на снимок Виктора и Хеленки, еще времен оккупации. Передай его Виктору. Я уверено, что он обрадуется этому приятному воспоминанию.
Ты, наверное, удивишься, что Хеленка тут вместе с Виктором, о котором тебе так мало известно. Ну что ж, не вижу причины, чтобы это от тебя скрывать. Когда братья Сецехи приехали в войну в Сецехов, чтобы тут поселиться, твой папа, Ежи, Хеленке совсем не нравился. Она говорила, что он серый, никакой. Не любила его и предпочитала ему Виктора, хотя тот был на несколько месяцев младше, чем она. А поскольку она Виктору тоже страшно нравилась, они все время проводили вместе. До того самого дня, когда Виктор уехал в Варшаву и как в воду канул, они были неразлучны.
Хеленка очень тяжело это переживала. Я боялась, как бы она чего с собой не сделала. Ежи тоже места себе не находил, потому что очень любил брата. Их сблизило общее горе; чуть не каждый день они встречались, чтобы поговорить о Викторе. Но со временем боль утихла, а разговоры, которые они вели друг с другом, создали между ними сердечную дружбу. В конце концов Ежи сделал Хеленке предложение, и та согласилась выйти за него замуж. Они поженились вскоре после капитуляции Германии.
Сама не знаю: потому ли они поженились, что правда были влюблены друг в друга, или просто решили, что им будет хорошо вместе, потому что они дружат и нравятся друг другу. Во всяком случае, думаю, что из них получилась бы дружная семья, если бы вдруг не пришло письмо от Виктора. Он писал, что пережил войну и теперь поселился в Америке.
Оба были рады, но вскоре на этой почве между ними начались раздоры. Виктор уговаривал Ежи переехать в Америку. Хеленка решила, что это отличная идея, и стала уговаривать Ежи попробовать перейти зеленую границу и добраться до Штатов. Ежи не соглашался. Напрямую он этого не говорил, но было ясно, что он боится потерять Хеленку, боится возвращения юношеской любви между нею и братом. Чем больше она его уговаривала, тем сильнее крепла в нем уверенность, что ею движет лишь желание оказаться рядом с Виктором. Они ругались не переставая. В конце концов Хеленка впала в тяжелую депрессию и захотела спать отдельно.
Может, я зря пишу тебе обо всем этом, но прошло столько лет, что вся эта история уже не имеет большого значения. Ты, наверное, только улыбнешься при мысли, что твоя мама тоже была когда-то юной девушкой и у нее были любовные проблемы. Как бы то ни было, спустя пару месяцев Ежи уехал в Варшаву, и там его арестовали. Хеленка делала все возможное, чтобы добиться его освобождения. Как-то раз она прибежала домой к родителям страшно взволнованная, перецеловала нас всех и заявила, что уезжает в Варшаву, потому что есть шанс, что Ежи выпустят. Добавила, что в Сецехов они, видимо, не вернутся, но ничего больше нам открыть не хотела, чтоб не сглазить.
Следующую весточку от нее мы получили уже из Штатов. Хеленка писала, что они живут в Чикаго, Виктор держит небольшой магазинчик радиотехники, а Ежи работает на стройке. О том, как им удалось уехать из Польши, в письме не было ни слова. Потом написала нам, что родилась ты. Мы с родителями страшно обрадовались. Она писала довольно редко, раз или два в год. Может, боялась, что у нас будут из-за нее неприятности? Нам ведь и так приходилось нелегко: коммунисты искали повод, чтобы национализировать папину мельницу. Воспользовались даже найденным на кладбище черепом с заржавевшим гвоздем, чтобы обвинить папу и маму в каком-то преступлении, совершенном еще до войны. Бред, высосанный из пальца, но какое-то время их продержали под стражей. Папа был упорен не желал идти ни на какие соглашения, но наконец пообещал уехать из Сецехова, и их сразу же отпустили. Это было везение: с другими так не церемонились.
Известие, что Ежи погиб на стройке, поразила нас как гром с ясного неба. Нам было страшно жаль Хеленку, Ну и тебя, конечно, ведь ты потеряла отца. Спустя несколько месяцев Хеленка вернулась с тобой на родину. О том, как ей жилось в Америке, я толком не знаю. Она просила ни о чем ее не расспрашивать, если я ее правда люблю. Сказала только, что решила вернуться, потому что была по горло сыта Америкой. Ей не хотелось больше там жить, хотя Виктор всячески ее уговаривал и обещал позаботиться и о ней, и о дочери. Не понимаю почему она не осталась, ведь после смерти Ежи она могла выйти за Виктора. В этом не было бы никакого греха, а ведь наверняка она что-то к нему еще испытывала. Расспроси его поосторожнее обо всем, если получится. Интересно, женился ли он? Есть ли у него дети? Я чувствую себя как любопытная старая баба, но очень хочется знать, что произошло в Америке между ним, Хеленкой и Ежи.
Ну, я страшно расписалась, моя дорогая. Пора заканчивать. Хеленка беспокоится о тебе, ведь ситуация на Ближнем Востоке, похоже, нестабильная. Я об этом что-то читала в газете. Утешаю ее, что нечего беспокоиться, ничего страшного из этого не выйдет. Но сама не знаю, права ли я. Напиши поскорее и дай нам знать, как тебе нравится в Египте. Когда-нибудь, может, и я туда выберусь. Я, наверное, ни разу тебе об этом не говорила, но Якуб, мой муж, был со своей бригадой в Египте, перед тем как погиб под Монте-Кассино. Буду рада побывать в местах, где он сражался, и возложить цветы на могилы павших.
Меня мучает совесть, что я не любила его так, как должна бы. Но я думала, раз меня постигло такое страшное горе, я достойна того, чтобы меня носили на руках, а сама ничего не обязана давать взамен. Сейчас я вижу, какой это был прекрасный и любящий человек и как жестоко я его оскорбила, не ответив взаимностью на его великую любовь.
Помни, милая Алиса, что любовь – единственное, что идет в счет в жизни.
Целую тебя крепко-крепко,
«Мне бы тоже хотелось знать, что случилось между мамой, Ежи и Виктором, – подумала Алиса, дочитав письмо. – Мама в разговорах со мною делала вид, что всегда любила только Ежи, а Виктор ей с самого начала не нравился. Но опять же – может, не так уж и странно, что она не хотела открыть мне правду? Может, думала, что мне будет обидно, что она любила Виктора больше, чем моего папу? А может, заставила себя забыть об этом после того, как Виктор убил Ежи?»
Алиса подняла снимок и снова взглянула на улыбающуюся пару. Они казались такими счастливыми, такими влюбленными. А может, в Америке у них был роман за спиной у Ежи? Может, он раскрыл это и тогда кинулся на брата с кулаками? А может… «А может, это Виктор, а не Ежи, мой отец? – подумалось ей вдруг. – Я ведь родилась 1 ноября 1946 года – во всяком случае, именно эта дата указана в документах. Мама говорила, что Ежи арестовали в начале февраля 1946 года, в Америку мы уехали несколькими неделями позже. Если после письма Виктора мама захотела спать врозь, это значит, что я не была зачата до выезда мамы и Ежи в Америку. А это, в свою очередь, означает, что я была зачата в Нью-Мексико, то есть с тем же успехом могу оказаться и дочерью Виктора. Да, двух мнений быть не может, мама забеременела уже в Америке. Только вот от кого – от Ежи или от Виктора?
Кто же я теперь такая? Вот это головоломка! – подумала она, не сознавая, что задает тот же самый вопрос, что и ее знаменитая тезка. – Или Виктор потому и не встречается со мной, – спрашивала она себя дальше, – хотя и знает, что я уже одиннадцать дней в Египте, что боится встречи с дочерью, с которой столько лет у него не было никаких контактов? А может, избегает меня, боясь, что я ненавижу его за убийство Ежи?»
Сидя на кровати, она перебирала разные варианты. Поговорив с Фрэнком, она перестала считать встречу с Виктором столь уж важной; но сейчас ей еще сильнее захотелось с ним познакомиться. Может, отложить поездку в Луксор? Но ей уже надоело сидеть в Каире; она мечтала о том, чтобы уехать; впрочем, Махмуд говорил ведь, что дядя по-прежнему занят. Она вытянула из шкафа чемодан и начала собирать вещи. Во сколько уходит поезд, она не знала, но хотела быть готова, когда появится Абиб.