на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Память о мечте (сборник)
на обложку

Пучкова Елена Олеговна
Шрифт:

Наставление преемнику Орфея

Как только твой затмившийся рассудокОстудит тьма, припомни, человек,Что выстрадал ты здесь, в Самофракии,Что выстрадал.Когда минуешь реки царства мертвых,Чьи серные пары иссушат горло.Судилище предстанет пред тобой,Как чудо-зал из оникса и яшмы.Источник темный будет биться слеваПод белой мощной сенью кипариса.Ты избегай его, ведь он – Забвенье,Хотя к нему спешит обычный люд,Ты избегай его.Потом увидишь справа тайный пруд,А в нем форель и золотые рыбкиВ тени орешника. Но Офион,Змей первобытный, прячется в ветвях,Показывая жало. Пруд священныйПитается сочащейся водой. Пред ним бессонна стража.Спеши к пруду, он означает – Память.Спеши к пруду.Там стража строго спросит у тебя:«Ты кто? О чем ты хочешь вспоминать?Ты не страшишься жала Офиона?Ступай к источнику под кипарисом,Покинь наш пруд».Но ты ответишь: «Я иссох от жажды.Напиться дайте. Я дитя Земли,А также Неба, из Самофракии.Взгляните – на челе янтарный отблеск,Как видите, от Солнца я иду.Я чту ваш род, благословенный трижды,Царицы, трижды венчанной, дитя.И, за кровавые дела ответив,Был облачен я в мантию морскуюИ, как ребенок, канул в молоко.Напиться дайте – я горю от жажды.Напиться дайте».Но они в ответ: «Не утомил ли ты в дороге ноги?»Ты скажешь: «Ноги вынесли меняИз утомительного колеса движеньяНа колесо без спиц. О, Персефона!Напиться дайте!»Тогда они тебе плодов дадутИ поведут тебя в орешник древний,Воскликнув: «Брат наш по бессмертной крови,Ты пей и помни про Самофракию!»Напьешься ты тогда.И освежит тебя глоток глубокий,Чтоб стать властителем непосвященных,Бесчисленных теней в утробе Ада,Стать рыцарем на мчащемся коне,Предсказывая из гробниц высоких,Где нимфы бережно водой медовойТвои змеиные омоют формы,Тогда напьешься ты.

Филип Ларкин

(1922–1985)

Иллюзии

Конечно, мне подмешали наркотик, да столько, что я не приходила в себя до следующего утра. Я ужаснулась, поняв, что меня погубили, и несколько дней была безутешна и плакала, словно ребенок, которого убивают или посылают к тебе.

Мейхью,
Лондонский Труд и Лондонская БеднотаДаль ко мне доносит горький вкус беды,Острый стебель в горле у тебя застрял,Солнечные блики, случая следы,Стук колес снаружи, отзвук суеты,Там, где Лондон свадебный на ином пути,Свет неоспоримый с трудной высотыРазъедает шрамы, извлекает стыдИз его укрытья; целый день почти,Как ножи в коробке, разум твой открыт.В трущобах лет ты похоронена. Не смеюТебя утешить. Что сказать смогу?В страданье – истина, и перед неюЛюбое понимание – пустяк.Тебе свое страдание важнее,Чем то, что жизнь перед другим в долгу —Насильником, что, млея и бледнея,Взбирается на нищенский чердак.

Сиднею Беше

Ты держишь этой тонкой ноты дрожь,В ней Новый Орлеан, как отраженье,И слуха пробужденье в ней, и ложь.Квартету создано сооруженьеИз ярусов, кадрилей и цветов,Любой здесь любит, чувствам не до шуток —Играй, глухой, ведь твой удел таков, —Для тех, кто слышит. Толпы проститутокВокруг, как тигры в цирке (но ониЦенней рубинов), прихоть – их победа,Пока кивают знатоки в тени,Закутанные в личности, как в пледы.Мне этот звук сумел на душу лечь,Мой Полумесяц – Город возле моря,Где стала вдруг твоя понятна речь,Чтобы добро в овации вовлечь,Услышать ноту в партитуре горя.

«Куда б летело, сердце, ты…»

Куда б летело, сердце, ты,Свободу получив?Подальше от земной тщеты,В заоблачный обрыв,Необитаемый? ТеперьЧерез моря и города,Скажи, летело б ты куда?Я отворило бы засов,Бежать – моя мечта,Минуя западни лугов.Вся в мире красота —Залог потерь.Не отыскать, чтоб голову склонить, кроватьИ друга, чтоб обнять.

Зима

Две лошади в поле,Два лебедя в речке,А ветер все резче,Пустырь им заполнен,Там чертополох,Как люди, продрог;Мои размышления – дети —Со взрослой тревожностью лиц;Вставать мы их учимПод небом текучимИз тайных гробниц.Контур лебедь полощетВ зеркальной воде —Быть зиме, как беде.А вольная лошадьГрызет удила,Как любовь, что ушла,И – ах, им украсть помоглаМой спрятанный разум, —Не вернуть ни крупицы,Пока помню их лица,Что забудутся разом.Тогда пустошь застонет,Застанет людей врасплох,Они столпятся, как чертополох,Ветер их сжаться заставит,В бесплодном месте тесниться; Но чудо смотрит за ставни,Которыми скрыты лица,И находит здоровый росток,Который навеки застынет.Золотое зимнее солнцеК вечной ясности не стремится.

Исцеление верой

Женщины двигались длинной шеренгой, как в храм,Туда, где стоял он в очках без оправы, седой,В темном костюме и белой рубашке, святой.Распорядители их направляли к простертым рукам,Из которых забота живительной теплой водойИзливалась двадцать секунд. Ну’c? дорогое дитя,Что болит? – вопрошал его голос густой,И, немного помедлив, молитвой простойОн указывал Богу на чей-нибудь глаз и колено.Их головы объединялись; затем удалялись,Внезапно теряя мысли, одни брели молчаливо,Робко отбившись от стада, ожить не смея пока,Но другие все еще непреклонноСудорожно и крикливоКликушествовали хрипло, словно лишась языка,Как будто в их душах дебил выпущен из-под замка,Чтобы, услышав голос, творить добро терпеливо.Только их этот голос возвысил издалека.Их речь нечестивых бесчестит, глаза выжимают стены,Громада неслышных ответов вещает им справедливо —Что болит! Усатые, в платьях с цветами, трясутся до дрожи,И все же – все болит. Здесь покоится в каждойЧувство жизни в крови, свое пониманье любви.Можно ближних любить, свое сердце тревожа,Можно даже потешиться жаждой,Лишь к тебе обращенной любви,Но ничто не поможет. Постоянная, нудная боль,Словно слезы оттаяли в зимнем жестоком пейзаже,Тает медленно в них – громче, голос зови,Говори Дорогое дитя, и все время на лжи не лови.

Дайте жилище детям

На мягкой соломе, на блестках стеклаИз хлама готовит постель им забота.Ни трав, ни земли, ни зимы, ни теплаМам, дай поиграть нам хоть что-то.Живые игрушки исчезнут не в срок,Взрослея, мы их почему-то теряем.Коробка от туфель и старый совок…Мам, мы в похороны играем.

Сесил Дэй Льюис

(1904–1972)

Все ушло

Вот море высохло. И бедность обнажилась:Песок и якорь ржавый, и стекло:Осадок прежних дней, когда светлоПробиться радость сквозь сорняк решилась.А море, как слепец или как свет жестокий,Прощало мне прозренье. Сорняки —Мои мгновенья, ум – солончаки,Бесплоден плоти голос одинокий.И время высохло, и призрачны приливы,Ловлю натужно воздуха глоток…Молю, чтобы вернулось море вспять,Опять пусть будет добродетель лжива.Нахлынь на мой иссушенный песок,Чтоб жизнь иль смерть мне как свободу дать!

Клен и сумах

Клен и сумах вдвоем над осенью парят,Взгляни: их письмена так ярко заалели,За эти изжелта-багровые неделиИз всех закатов ткут они себе наряд.Вам, листья, кровь дана от целой жизни года.Какой с востока плыл фламинговый восход!Какой закат стекал по кронам целый год,Чтоб в славу хрупкую одела вас природа.И человек, как лист, однажды упадетСнаружи пепельный, внутри кровоточащий.Осенний отсвет многоцветной чащиНемыслим в тупике, где он конец найдет.О, первозданный свет и небосклон в огне,За всех, кто обречен, кричите вы во мне.

Джордж Баркер

(р. 1913)

Летняя идиллия

К исходу лета на сносях земля,От тяжести склоняет ветви книзу,Скрыв глубоко живую сладость соков,Она цветы выносит напоказ и золото,Усердно маскируя свой тайный сговор…Под покровом соковПокоится холодная зима,Покоится, произрастая, голод,Вмороженный в початки кукурузы.Под щедрым изобильем – обнищанье,И бедность, как богатство, клонит книзуТугие ветви, и нужда – зерно.Их облачи в великолепье лета и вкосьПроникни в кость, иль во владеньяхВесны ты ими овладей; под грудьюПространство пустоты, как пустоцвет, как призракПорочного цветка – размах нужды, ее давленьеНа зеницы духа, на существоБездеятельных тел, давлениеНа их передвиженье и на осуществление любви,Давление на жизнь, как в бездне моря,Становится порою нестерпимым,Хотя его обязаны стерпеть.Едва ослабит лето на мгновеньеДавленье это, многие встаютИ плещутся в реке или под вечерСпешат к увеселеньям, как в крольчатник,Рассыпанные в парке, как бумажки,Купаются в поту, как комары,А позже блуду предаются в спешке,Гонимы сторожем и полицейским, они играют,Как и я, мечтая об отдыхе, достатке, чистоте.Сады, как начинающие шлюхи,Регалии сезона выставляют,Когда их овевает смутный запах,Манящий чистотой и красотойМужчин, в кораллах светлых утонувших.Но только женщин обнажает лето —Снимает пиджаки и полуголыхМужчин пускает в лодках по реке,Влача их пальцы по воде тенистой;Они спешат покорно за рекой,Сквозь тени волн выслеживают руку,Которой незачем искать свой берег.Лицо в воде – как яблоко гнилое.Соборы и строительные фирмыС их появленьем рушатся. Все громчеБетховена играют, чтобы эхоСумело в звуках утопить Уэльс,И ветер лета СредиземноморьяКак лебедь, белоснежный лебедь плыл.

Джеффри Григсон

(р. 1905)

Апрель на сцене детства

Встречая вновь едва знакомый разговор,И странный вырез листьев, и цветок сердечный,И туповатую сову спугнув, открыв плюща узор,И полдень задержав лучом на башне вечной, —Не в этом ли нетленно бытие? Как мне уговоритьВсе это стать единым? Но бомб правительственных громыханьеМне не позволит двери отворитьВ мой старый дом. Навеки я в изгнанье.
1-202122232425262728293031323334-61
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com