Я знаю эти руки.Сколько грозОсилили, не сильные, родные.Их сковывал петрищевский мороз,Отогревали ихКостры лесные.У смерти отвоевывая нас,Дрожа от напряженья и бессилья,Они, как новорожденных, не раз,Запеленав, из боя выносили.А позже, запеленаты в бинты,Тяжелых слез ни от кого не пряча,Вернувшись из смертельной темноты,Мы узнавали их на лбу горячем.В них тает снег и теплится огонь,Дожди звенят и припекает солнце,И стонет скрипка, и поет гармонь,И бубен заразительно смеется.Они бегут по клавишам.И вдругЯ замираю, восхищеньем скован:По властному веленью этих рукВо мне самом рождается Бетховен.Мир обступил меня со всех сторон,Лишь на мгновенье задержав вращенье,И, как воспоминанье, древен он,И юн, как наступившее свершенье.Они бегут по клавишам.И вотВоскресло все, что память накопила…Мне мама колыбельную поет,Отец сидит в раздумье у камина.И дождь в горах, и вечный шум речной,И каждое прощанье и прощенье,И я, от свадьб и похорон хмельной,Жду журавлей залетных возвращенья.Вот вышли наши женщины плясать.О крылья гордой лебединой стаи!Боясь свою степенность расплескать,Не пляшут – плавают, не пляшут, а летают.Пожалуй, с незапамятных временПринц ищет в лебеди приметы милой,И мавры убивают ДездемонУже давно во всех театрах мира.И Золушки находят башмачки,Повсюду алчность побеждая злую.Целую жесткость нежной их рукиИ нежность мужественных рук целую.Целую, словно землю.Ведь ониМир в маленьких своих ладонях держат.И чем трудней и пасмурнее дни,Тем эти руки и сильней, и тверже.Мир – с горечью и радостью его,С лохмотьями и праздничной обновой,С морозами и таяньем снегов,Со страхами перед войною новой.Вложил я сердце с юношеских летВ любимые и бережные руки.Не будет этих рук – и сердца нет,Меня не будет, если нет подруги.И если ослабеют пальцы вдругИ сердце упадет подбитой птицей,Тогда сомкнется темнота вокруг,Тогда сомкнутся навсегда ресницы.Но силы не покинули меня.Пока пишу, пока дышу – живу я,Повсюду, низко голову склоня,Я эти руки женские целую.
3
В Москве далекой был рожден поэтИ назван именем обычным – Саша.Ах, няня! С первых дней и с первых летЕго для нас растили руки ваши.В моих горах певец любви МахмудПел песни вдохновения и муки.Марьям! Как много радостных минутЕму твои всегда давали руки.Теперь любое имя назови —Оно уже не будет одиноко:О руки на плечах у Низами,О руки, обнимающие Блока!Когда угас сердечный стук в груди,Смерть подошла и встала в изголовье,Тебя, мой незабвенный Эффенди,Они пытались оживить любовью.Когда на ветках творчества апрельРождал большого вдохновенья листья,Из этих рук брал краски Рафаэль,И эти руки отмывали кисти.Не сетуя, не плача, не кричаИ все по-матерински понимая,Они сжимали плечи Ильича,Его перед разлукой обнимая.Они всплеснули скорбно.А потомЗатихли; словно ветви перед бурей.И ленинское штопали пальто,Пробитое эсеровскою пулей.Они не могут отдохнуть ни дня,Неся Земле свою любовь живую.И снова, низко голову склоня,Я эти руки женские целую.
4
Я помню, как, теряя интересК затеям и заботам старших братьев,По зову рук далекой ДолоресХотел в ее Испанию бежать я.Большие, как у матери моей,Правдивые, не знающие позы,И молча хоронили сыновей,И так же молча вытирали слезы.Сплетались баритоны и басы:«Но пасаран!» – как новой жизни символ.Когда от пули падали бойцы,Ей каждый сильный становился сыном.Я помню, в сакле на меня смотрелС газетного портрета Белоянис,Как будто много досказать хотел,Но вдруг умолк, чему-то удивляясь.С рассветом он шагнет на эшафот,Ведь приговор уже подписан дикий.Но женщина цветы ему несет —Прекрасные, как Греция, гвоздики.Он улыбнулся,Тысячи гвоздикВ последний раз увидев на рассвете.И до сих пор, свободен и велик,Он по Земле идет, смеясь над смертью.Я помню Густу.Помню, как онаВ одном рукопожатии короткомПоведала, как ночь была чернаИ холодна тюремная решетка.Там, за решеткой, самый верный друг,С любовью в сердце и петлей на шее,Хранил в ладонях нежность этих рук,Чтоб, если можно, стать еще сильнее.Глаза не устают.Но во сто кратЯснее вижу наболевшим сердцем,Как руки женщин Лидице кричатИ как в печах сжигает их Освенцим.Я руки возвожу на пьедестал.…У черных женщин – белые ладони.По ним я горе Африки читал,Заржавленных цепей узнал я стоны.И, повинуясь сердцу своему,Задумавшись об их тяжелой доле,Спросил у негритянки:– ПочемуУ черных женщин белые ладони?Мне протянув две маленьких руки,Пробила словом грудь мою навылет:– Нам ненависть сжимает кулаки,Ладони солнца никогда не видят!Святые руки матерей моих,Засеявшие жизненное поле…Я различаю трепетно на нихМужские, грубоватые мозоли.Ладони их, как небо надо мной,Их пальцы могут Землю сдвинуть с места,Они обнять могли бы шар земной,Когда бы встали в общий круг все вместе.И если вдруг надвинется гроза,Забьется птицей в снасти корабельной,Раскинув сердце, словно паруса,Я к вам плыву, земные королевы!Земля – наш дом.И всем я вам сосед —Француженке, кубинке, кореянке.Я столько ваших узнаю приметВ прекрасной и застенчивой горянке.Как знамя, ваши руки для меня!И словно на рассвете в бой иду я,Опять, седую голову склоня,Я эти руки женские целую.
5
Смеясь, встречает человек рассвет,И кажется, что день грядущий вечен,Но все-таки по множеству приметМы узнаем, что наступает вечер.А вечером задумчив человек,Приходит зрелость мудрая и злая…Но я поэт.День для меня – как век.И возраста я своего не знаю.Я очень поздно осознал свой долг,Мучительный, счастливый, неоплатный;Я осознал,Но я вернуть не смогНи дни, ни годы детские обратно.Себе я много приписал заслуг,Как будто время вдруг остановилось,Как будто я лучом явился вдругИли дичком в саду плодовом вырос.Могу признаться, мама, не тая:Дороги все мои – твои дороги,И все, что прожил, – это жизнь твояИ лишь твои всю жизнь писал я строки.Я – новорожденный в руках твоих,И я – слезинка на твоих ресницах.За частоколом лет мой голос тих,Но первый крик тебе доныне снится.Не спишь над колыбелью по ночамИ напеваешь песню мне, как прежде.Я помню, как начало всех начал,Напевы ожиданья и надежды.Вхожу я в школу старую.И взглядСкользит по лицам – смуглым, конопатым.А вот и сам я, тридцать лет назад,Неловко поднимаюсь из-за парты.Учительницы руки узнаю —Они впервые карандаш мне дали.Теперь я книгу новую свою,Поставив точку, отпускаю в дали.О руки матери моей, сестер!Вы бережно судьбу мою держали,И вас я ощущаю до сих пор,Как руки женщин всей моей державы!Вы пестовали ласково меняИ за уши меня трепали часто.В начале каждого большого дняВы мне приветливо желали счастья.И вы скорбели, если вдалеке,В безвестностиЯ пропадал годами,И вы о жизни по моей рукеНаивно и уверенно гадали.Вы снаряжали нас для всех дорог,Вы провожали нас во все скитанья,Мы возвращались на родной порогИ снова говорили: «До свиданья»,Когда коня седлает во двореВ неблизкий путь собравшийся мужчина,Его всегда встречает на зареГорянка с полным до краев кувшином.Чужая, незнакомая почти,Стоит в сторонке.Только это значит,Примета есть такая,Что в путиДолжна ему сопутствовать удача.Страна родная! Думается мне,Твой путь имел счастливое начало:Октябрь, скакавший к счастью на коне,С кувшином полным женщина встречала.Она стояла молча у ворот,Прижав к груди спеленатого сына,И время шло уверенно впередИ становилось радостным и сильным.Октябрь перед последним боем пил,Клинок сжимая, из кувшина воду…Быть может, потому так много силИ чистоты у нашего народа.Шел человек за нашу правду в бой,И мертвыми лишь падали с коня мы.Но, Родина, ни перед кем с тобойМы голову вовеки не склоняли.Не будет никогда такого дня,Всегда беду мы одолеем злую.И снова, низко голову склони,Я эти руки женские целую.
6
Я у открытого окна стою,Я солнце в гости жду ежеминутно.Целую руку близкую твоюЗа свежесть нерастраченного утра.Несу к столу, к нетронутым листам,И щебет птиц, и ликованье радуг…Бывало, мать, пока отец не встал,Все приводила на столе в порядок,Боясь вспугнуть его черновики,Чернила осторожно пополняла.Отец входил и надевал очки.Писал стихи.И тишина стояла.На оклик: «Мать!» – поспешно шла она,Чтобы принять родившиеся строки.И снова наступала тишина,В ней лишь перо пришептывало строго.Все тот же стол, и тишина вокруг —Здесь время ничего не изменило.И добрая забота близких рукВновь не дает пересыхать чернилам.Мне руки говорят:«Пиши, поэт!Пусть песня никогда не оборвется,Пусть наступает каждый день рассвет,И мысль всегда рождается, как солнце!»И я пишу, пока писать могу,И рано смерти многоточье ставить.Но, словно след на тающем снегу,Должна и жизнь когда-нибудь растаять,Но песня не прервется и тогда,Когда успею сотни раз истлеть я.Она придет в грядущие годаТревожным днем двадцатого столетья.Потомки, позабывшие меня!Отцов перерастающие дети!Целуйте, низко голову склоня,Как жизнь саму, родные руки эти!
Раиса Ахматова
(р. 1928 г.)
(перевод с чеченского)
Доброта
Пусть славится вовеки доброта…Не доброта бездумного терпенья,Не доброта слепого всепрощенья,А доброта зеленого листа,Дороги дальней, позднего костра,Глотка воды, куска ржаного хлеба…Но пусть темнеет доброта, как небо,Когда греметь грозе придет пора.Чтоб защитить добро себя моглоОт засухи бесплодного покоя,Пусть доброта готова будет к бою,И лишь тогда она повергнет зло!
«Откуда ты, хороший человек?..»
Откуда ты, хороший человек?Откуда ты, прохожий человек?Скажи мне имя все же, человек!А может, это вовсе ни к чему:Что имя даст поступку твоему?Я безымянной доброту приму,Я безымянной чистоту приму.Ушел прохожий.Знаю, носит онМильоны человеческих имен.
«Год висит на лапах ели…»
Год висит на лапах ели.В каждой лапе – по неделе,В каждой лапе – по метели,В каждой лапе – по капели.Иглы падают, как будтоОсыпаются минуты.Незаметно, еле-еле,Постарев, лысеют ели.И однажды, после стужи,У корней заблещут лужи,И тогда недели, годы,Словно иглы, канут в воду.Опадет последний день.Вместо ели – только пень.Возле пня зазеленелиТри секунды новой ели.
«Когда заря раскинулась вполнеба…»
Когда заря раскинулась вполнеба,Смывая зыбкий иней со стерни,Представила я Землю как планету,Увидела ее со стороны.Я в небо шла неторопливым шагом,Шла в тучах – грозовою бороздой.Земля родная становилась шаромИ становилась синею звездой.Я измеряла каждый шаг годами,И вот шаги по вечности скользят.Как на ромашке, на звезде гадала:Вернусь, а может, не вернусь назад?А рядом раздавался голос тонкий:– Устала ты? Давай-ка подсоблю!Наверно, это дальние потомки,Которых я заранее люблю.
«Осенние листья подхвачены ветром…»
Осенние листья подхвачены ветром,Бескрылые, в небе, как птицы, летятЗа ветром попутным, в порыве заветном,Не зная, что нету дороги назад.Познав упоенье и дерзость полета,Они не хотят вспоминать о конце,И капли дождя, словно капельки пота,Блестят запоздало на желтом лице.Но ветер слабеет, и свист его глуше,Совсем обессилев, он жмется к земле,И листья садятся в просторные лужи,Еще трепеща на умершем крыле.Но чудится листьям внезапная небыль —Что это не лужа, а все еще небо!
«Если очень хотеть и верить…»
Если очень хотеть и верить,То возможно, совсем как в детстве,Выйти в горы навстречу солнцу,Полной горстью лучи зачерпнуть.Если очень хотеть и верить,То, как в юности, стоит толькоПротянуть свое сердце счастью,И наполнит его любовь.Если очень хотеть и верить,То, как в зрелости, по бездорожьюМожно путь проложить нехоженый,Можно людям его отдать.Если жить, ни во что не веря,Сомневаясь, что жизнь – это счастье,Сомневаясь, что жизнь – это подвиг,Жить тогда не стоит на свете.
«Ты говоришь…»
Ты говоришь:– Вас слушает земля,Когда вы ночью бродите в горах…Как знать тебе, что пала наземь я,Чтоб лечь тропинкой у тебя в ногах?!Ты говоришь, что дрогнули цветы,Когда она тебе шепнула: «Да!»Ведь это я дрожу.Но только тыОб этом не узнаешь никогда.Ты рвал ей эти мокрые цветы,Она с улыбкой встряхивала их,Но, весь в росе, так и не понял ты,Что это были капли слез моих.Я, может быть, когда пройдут года,Морщинкой лягу у тебя на лбу,С тобой не разлучаясь никогда,Своей твою избравшая судьбу.