Чтение онлайн

– Это мой ясырь! Тугай-беевич! Боже правый! Это он!

А молодой татарин гордо вскинул голову, обвел собравшихся диким, звериным взглядом и вдруг, разорвав жупан на широкой груди, сказал:

– Вот они, синие рыбы!.. Я сын Тугай-бея!..

ГЛАВА XXVIII

Все замолчали - такое впечатление произвело имя страшного воина. Это он вместе с грозным Хмельницким сотрясал устои Речи Посполитой; он пролил море польской крови; он истоптал копытами своих лошадей Украину, Волынь, Подолье и галицкие земли, обращал в руины замки и города, предавал огню веси, десятки тысяч людей угнал в полон. И вот теперь сын такого человека стоял в доме коменданта хрептевского гарнизона и говорил собравшимся прямо в глаза: <У меня на груди синие рыбы, я Азья, плоть от плоти Тугай-беевой>. Но столь велико было в те времена почтение к знатности рода, что, несмотря на страх, невольно вспыхнувший в сердцах воинов при звуках имени прославленного мурзы, Меллехович вырос в их глазах, словно восприял величие своего отца.

Итак, все взирали на него с изумлением, и в особенности женщины, для которых нет ничего притягательнее таинственности; Меллехович же, словно признание возвысило его и в собственных глазах, стоял с надменным видом, даже головы не склонив. Наконец он заговорил:

– Шляхтич сей, - тут он указал на Нововейского, - твердит, будто я его слуга, а я ему на это скажу, что почище него перед родителем моим хребет гнули. Однако он правду говорит, что я ему служил, - да, служил, и под его плетью спина моя окровавилась, что я ему еще, даст бог, припомню!.. А Меллеховичем я назвался, чтоб его преследований избегнуть. Но теперь, хотя давно мог в Крым сбежать, второй своей отчизне служу, живота не жалея, стало быть, ничей я, а вернее, гетманов. Мой отец ханам сродни, в Крыму меня богатства ждали и роскошь, но я, не боясь унижений, здесь остался, потому что люблю эту отчизну, и пана гетмана люблю, и тех, кто меня никогда презрением не унизил.

При этих словах он поклонился Володыёвскому, поклонился Басе - так низко, что едва не коснулся головою ее колен, - а больше ни на кого не взглянул и, взяв под мышку саблю, вышел.

С минуту еще продолжалось молчание; первым его нарушил Заглоба:

– Ха! Где пан Снитко? Говорил я, что Азья этот волком смотрит, а он и есть волчий сын!

– Он сын льва!
– возразил ему Володыёвский.
– И кто знает, не пошел ли в отца!

– Тысяча чертей! А ваши милости заметили, как у него зубы сверкали в точности как у старого Тугай-бея, когда тот в ярость впадал!
– сказал Мушальский.
– Я б его по одному этому узнал - папашу мне не раз случалось видеть.

– Но уж не столько, сколько мне!
– вставил Заглоба.

– Теперь понятно, - отозвался пан Богуш, - почему его липеки и черемисы так уважают. Для них Тугай-беево имя свято. Боже правый! Да скажи этот человек слово, они все до единого к султану на службу перейдут. Он еще на нас их поведет!

– Этого он не сделает, - возразил Володыёвский.
– Насчет любви к гетману и отчизне - не пустые слова, иначе зачем бы ему нам служить: он мог в Крым уйти и там как сыр в масле кататься. У нас-то ему ох как несладко бывало!

– Да, не сделает, - повторил Богуш.
– Хотел бы, давно б уже сделал. Ничто ему не мешало.

– Больше того, - добавил Ненашинец, - теперь я верю, что он этих предателей-ротмистров обратно на сторону Речи Посполитой перетянет.

– Пан Нововейский, - спросил вдруг Заглоба, - а кабы твоей милости известно было, что это Тугай-беевич, возможно бы, ты, того... возможно б, ты так... а?

– Я б тогда вместо трехсот тысячу триста плетей приказал ему дать. Разрази меня гром, если б я поступил иначе! Странно мне, любезные судари, отчего он, будучи Тугай-беевым отродьем, в Крым не сбежал. Разве что сам узнал недавно, а у меня еще ни сном ни духом не ведал. Странно, доложу я вам, странно; не верьте вы ему, бога ради! Я ж его дольше вашего знаю и одно могу сказать: сатана не столь коварен, бешеный пес не столь неистов, волк не так жесток и злобен, как этот человек. Он еще тут нам всем покажет!

– Да ты что, сударь!
– воскликнул Мушальский.
– Мы его в деле видели: под Кальником, под Уманью, под Брацлавом да еще в сотне сражений...

– Он своих обид не простит! Мстить будет.

– А сегодня как Азбовых головорезов отделал! Чепуху говоришь, сударь!

У Баси лицо пылало - до того ее взволновала история с Меллеховичем. А поскольку ей хотелось, чтоб и конец был достоин начала, она, толкая в бок Эву Нововейскую, шептала той на ухо:

– Эвка, а тебе он нравился? Не запирайся, скажи честно! Нравился, да? И до сих пор нравится? Ну конечно, я уверена! От меня хоть не скрывай. Кому ж еще открыться, как не мне, женщине? Он чуть ли не королевского рода! Пан гетман ему не одну, а десять бумаг на шляхетство выправит. Пан Нововейский не станет противиться. Да и Азья наверняка к тебе чувство сохранил! Уж я знаю, знаю. Не бойся! Он мне доверяет. Я его сей же час и допрошу. Как миленький все расскажет. Сильно ты его любила? И сейчас любишь?

У панны Нововейской голова кругом шла. Когда Азья впервые выказал ей сердечную склонность, она была почти еще ребенком, а потом, много лет не видя его, перестала о нем думать. В памяти ее остался пылкий подросток, то ли товарищ брата, то ли простой слуга. Но теперь перед нею предстал удалой молодец, красивый и грозный, как сокол, знаменитый наездник и офицер, притом отпрыск хоть и чужестранного, но княжеского рода. Потому и она взглянула на юного Азью другими глазами, а вид его не только ее ошеломил, но и ослепил и восхитил безмерно. В девушке пробудились воспоминания. Нельзя сказать, что в ее сердце мгновенно вспыхнула любовь к этому молодцу, но оно немедля исполнилось сладкой готовностью любить.

Бася, не добившись от Эвы толку, увела ее вместе с Зосей Боской в боковую светелку и там снова на нее насела:

– Эвка! А ну, говори быстро! Быстренько! Люб он тебе?

У Эвы ланиты пылали жарким румянцем. В жилах этой чернокосой и черноокой паненки текла горячая кровь, при всяком упоминании о любви волною ударявшая ей в лицо.

– Эвка! Любишь его?
– в десятый раз повторила Бася.

– Не знаю, - после минутного колебания ответила панна Нововейская.

– Однако и <нет> не говоришь? Хо-хо! Все ясно! Не спорь! Я первая сказала Михалу, что люблю его, - и ничего! И правильно! Вы, должно быть, прежде ужасно друг друга любили! Ха! Теперь мне все понятно! Это он по тебе тосковал, оттого и ходил вечно угрюмый, как волк. Чуть не зачах солдатик! Рассказывай, что промежду вас было!

– Он мне в сенях сказал, что меня любит, - прошептала панна Нововейская.

– В сенях!.. Вот те на!.. Ну, а потом?

– Потом схватил и стал целовать, - еще тише продолжала девушка.

– Ай да Меллехович! А ты что?

– А я боялась кричать.

– Кричать боялась! Зоська! Ты слышишь?.. Когда же ваша любовь открылась?

– Отец пришел и сразу его чеканом, потом меня побил, а его приказал высечь - он две недели в лежку лежал!

Тут панна Нововейская расплакалась - отчасти от жалости к себе, а отчасти от смущения. Лазоревые глазки чувствительной Зоси Боской тоже мгновенно наполнились слезами, Бася же принялась утешать Эвку:

– Все будет хорошо, я сама об этом позабочусь! И Михала в это дело втравлю, и пана Заглобу. Уж я их уговорю, не сомневайся! У пана Заглобы ума палата, перед ним никто не устоит. Ты его не знаешь! Кончай плакать, Эвка, ужинать пора...

Меллеховича за ужином не было. Он сидел в своей горнице и подогревал на очаге горелку с медом, а подогрев, переливал в сосуд поменьше и потягивал, заедая сухарями.

Поздней уже ночью к нему пришел пан Богуш, чтобы обсудить последние новости.

Татарин усадил гостя на табурет, обитый овчиной, и, поставив перед ним полную чарку горячего напитка, спросил:

– Пан Нововейский по-прежнему во мне холопа своего видит?

– Об этом уже и речи нет, - ответил подстолий новогрудский.
– Скорей бы уж пан Ненашинец мог на тебя свои права заявить, но и ему ты ненужен: сестра его либо померла, либо давно со своей судьбой смирилась. Пан Нововейский не знал, кто такой, когда наказывал за амуры с дочерью. А теперь и он точно оглоушенный ходит: отец твой хоть и много зла причинил нашей отчизне, но воитель был превосходный, да и кровь - она всегда кровь. Господи! Тебя здесь никто пальцем не тронет, покуда ты отечеству честно служишь, к тому ж у тебя кругом друзья.