Чтение онлайн

— Навстречу? — кажется, этот оборот был ей незнаком, и она пыталась понять его значение.

— Ну да. Договоримся. Вы сделаете что-то, нужное мне, а я — что-то, нужное вам.

— Ты, случайно, не торговец?

— Кем мне только не доводилось бывать.

— Ладно. В конце концов, это действительно несложно и, может быть, полезно.

Она встала и подошла к двери. Зверушка дернулась было за ней, но, повинуясь какому-то неслышному приказу (необязательно мысленному, может, у тетки всего лишь ультразвуковой свисток) уселась напротив меня недоброжелательным изваянием. Блакрис отдала какие-то распоряжения и вернулась на место.

И минут пятнадцать сидела молча, буравя меня взглядом. Мне эти гляделки быстро надоели. Не люблю состязаний, в том числе психологических — "кто кого сборет". Поэтому решил заняться чем-то нейтральным, успокаивающим нервы. Ни книжки, ни бумаги с карандашом увы, с собой не было. Поэтому я вытащил из кармана кусок веревки (уж это хозяйство всегда при мне) и принялся вязать узлы. Сперва — хорошо знакомые, те, что рука вывязывает без участия мозга. А потом — те, что знал не очень хорошо. Приходилось напрягать память, вспоминать словесные формулы, мною же изобретенные для описания всяких там "левых обносов" и "вторичных петель". Блакрис явно заинтересовалась, внимательно следила за пальцами, но вопросов не задавала. Кажется, любовь местных колдунов к такелажным премудростям интернациональна. А я, таким образом, дополнительно поднял свою ценность в глазах местной хозяйки. Авось поостережется сразу наизнанку выворачивать.

Наконец, явились лекари. Здоровый вислоусый дядя, похожий на крупного тюленя. И низенький, длинноволосый и бородатый, хотя и моложавый парень — лет двадцати пяти, не более — затянутый в щегольский черный комбез из кожи какого-то пресмыкающегося, судя по чешуйкам. Вид бы у него был самый зловещий, кабы не взгляд. В глазах явно прыгали чертики. Парень, кажется, всю свою жизнь воспринимал как игру — опасную, но забавную.

Вот они и хотели было заняться раной Лелека. Но тот вдруг заартачился.

— Сайни, ты чего? Они ж тебе помочь хотят?

— Знаем мы их помощь. Сейчас какую-нибудь дрянь в рану насыплют, чтобы я от боли на стену лез, и давай расспрашивать. Или просто руку отрубят, чтоб не мучился. Вон какой у этого, в черном, ножик.

У парня и правда на поясе висел кинжал. Но, как по мне, им скорее колоть можно было, чем руку рубить. Я собирался это как раз озвучить, когда до меня, наконец, дошло, что Лелек просто валяет дурака. То есть играет дурака — туповатого и недалекого солдафона с массой предрассудков. Между прочим, вполне оправданная маска: смерть Реттена приписали мне (кажется, очевидцев сражения не было, группа захвата явилась, когда все уже было кончено), обвинение в иномирном происхождении предъявили снова мне. А Сайни — в тени. Вот он и стремится туда забиться поглубже, чтоб его из расчетов вовсе исключили. Молодец. А я снова туплю.

Поэтому я пустился в многословные уговоры, которые, естественно, разбивались о стены упрямства. И, якобы выведенный из себя, рявкнул:

— В конце концов, это приказ! Дай им осмотреть свою рану.

И добавил по-русски:

— Валять дурака.

Это выражение Лелек выучил в свое время — как дословный перевод, так и настоящее значение. Почему-то оно его весьма позабавило.

— Какой язык? — вскинул на меня любопытную рожу парень в черной коже. На Криимэ он говорил плохо, но, видать, интересовался.

— Язык одного из подразделений разведки, — словно нехотя, сожалея, что сболтнул, ответил я. Между прочим, чистая правда — в каком-нибудь ГРУ говорят именно по-русски.

Вполне удовлетворенный ответом, медикус приступил, наконец, к своим обязанностям. Зловещим своим кинжалом он весьма сноровисто разрезал повязки, причем ухитрился не задеть кожу — видать, виртуоз ножа. А потом тот, что постарше, принялся достаточно бесцеремонно вертеть Лелекову конечность. Тот шипел сквозь зубы, но помалкивал. Посовещавшись, оба эскулапа сошлись на чем-то. И обратились к Блакрис.

— Они говорят, сильное повреждение, надо шить и сращивать. Будет больно, поэтому твоего друга лучше на время усыпить, — кажется, ее несколько унижала роль переводчицы. Но, видать, лингвистических познаний Тюленя и Черношкурого не хватало, а других знатоков двух языков в кубрике не было. (То есть, Лелек, конечно, все понимал, но виду не подавал. Конспиратор).

— Ничего, выдержу. Не надо никакого сна, от него потом как вареный делаешься, — выдал он, наконец.

Черный понял, перевел Тюленю. Тот пожал плечами, кивнул.

— Уважать, — не вполне понятно прокомментировал решение Лелека Черный. И они приступили. Сайни положили на топчан, к которому подвинули (не без труда) еще один, призванный сыграть роль операционного стола. Лелекову руку вытянули в сторону. Оба лекаря с ногами взобрались на импровизированный стол и уселись по разные стороны от пострадавшей конечности. Убедились, что так им неудобно, и встали на колени, оттопырив к небу зады. Дальнейший процесс был совершенно от меня скрыт вышеупомянутыми частями тела. По комнате плыли какие-то острые едкие запахи, дымы, звякали инструменты. По требованию вислоусого Черный сбегал за источником света — цилиндром из матового стекла, светящимся изнутри. Потом еще за чем-то. Сайни сдавленно сипел, пару раз выругался и даже попытался дернуться, но Тюлень наступил ему коленом на плечо. Лелек взял себя в руки. Мне его почти не было видно — только впившуюся в столбик нар вторую кисть с ногтями, побелевшими от напряжения. А я сидел и пристально смотрел на все это, не в силах ему помочь. Блакрис пыталась пару раз заговорить со мной, но я — уже за гранью всех приличий — отмахивался. В конце концов, Лелек дернулся в последний раз — и откинулся назад. Рука на столбике разжалась и безвольно упала вниз. Я вскочил.

— Хорошо. Теперь — спать. Рука расти в себя, — успокаивал меня черношкурый. Тюлень молчал, и эмоций на его лице было немногим больше, чем на тюленьей морде. Но, кажется, он был доволен результатом. Они негромко посовещались с хозяйкой и вышли. А та обратилась ко мне весьма торжественно:

— Мои люди сделали то, о чем ты просил. Твой солдат, — ага, уже мой солдат, — был ранен нехорошим оружием. Уверена, что это дело рук Болотного, да примет его душу тьма.

Я не против, пусть примет. Хотя каковы местные представления о посмертии, честно говоря, до сих пор не знаю. Речь, меж тем, продолжалась.

— Я сделала даже больше, чем обещала. Если бы не искусство моих лекарей, он бы умер через день. Теперь же рука срастется, и очень скоро.

И вдруг — резкий слом и темпа, и манеры речи:

— Ну ладно, он — накрепко привязан к своей стране. Считает меня своим врагом, готов в глотку вцепиться. Но ты-то чего в эти раздоры лезешь? Ты же вообще человек без корней, я вижу. У тебя нет родины — ни тут, ни вообще.

Это она точно. Гражданин мира, блин, дите асфальта. Родился в одной стране, никуда не переезжал — и оказался в совершенно другой, с другим укладом и даже другим государственным языком. Впрочем, это все политическая лирика. К чему Блакрис гнет?

А гнула она явно к тому, чтобы переманить меня на свою сторону. Потому что тянуть из меня иномирные секреты клещами — это одно. А когда я их с охотой и на блюдечке подношу — совсем другое. И она, как тетка умная, это прекрасно понимала. Вот и обхаживала меня, как маманя — не желающего кушать кашку младенца.

— Ты уверен, что стал на нужную сторону? А почему? Ты же даже не знаешь, чего добивается вторая сторона. Тебе нарассказали про империю множество страшных сказок? Уверяю тебя, про Криимэ можно рассказать не меньше. Ты умный человек, и понимаешь, что когда идет война, происходит много всякого. А я даже не предлагаю тебе перейти на сторону Смарис. У меня своя, третья сторона.