Чтение онлайн

– Прошу выступить свидетеля, - говорит председатель.

К столу протискивается веселый парень - рот до ушей, на носу родинка, на груди болтается табличка, написанная большими печатными буквами: <Н е ч и с т о п л о т н ы й б о е ц>.

– Давай свои показания, - просит <судья>.

– Сейчас, - говорит <свидетель> и, подмигнув окружающим, посматривает в шпаргалку, написанную на маленьком листочке из блокнота.
– Значит так, я считаю, что никакой заразы на свете вообще нету. Я год не моюся, а здоров, и никакая меня вошь не берет, потому как она, от одного моего духу помирает - лапы кверху, и готова. Запах, он лучше лекарства вошь безобразит.

– Отойди в сторону, - говорит председатель.
– Давай сюда следующего!

Выходит <буржуй>. На огненные вихры бойца надет цилиндр. Он еле держится на громадных оттопыренных ушах <буржуя>, иначе бы сполз на глаза.

– Минька!
– кричат бойцы.
– Пенсню еще напяль!

– Во, сволочь, а, ребята?!

– Ишь вырядился!

– Свидетель, не вступайте в пререкания!
– говорит председатель <буржую>, который уже успел весьма недвусмысленно ответить на веселые возгласы.
– Отвечайте по существу, как вы относитесь к тифу.

– Мы, буржуи, относимся к тифу ясно и просто - надо упасть в ножки нашим дорогим Америке и Японии, пущай помогут!

– Как вы понимаете помощь от Америки и Японии, свидетель?

– Мы, буржуи, понимаем помощь так, чтобы они для нас прислали мыло и деколон-духи под охраной своих солдат! Мы деколон-духами отмоемся и надушимся, а рабочий с мужиком пущай гниют и вошь куют на задние ноги!

– Понятны вам мысли проклятой буржуазии, товарищи бойцы?
– спрашивают из президиума.

– Понятно!
– гремят бойцы.

– Что за такие мысли следует?

– К стенке ставить.

– Введите свидетелей обвинения.

Входят два бойца.

Первый делает шаг к столу президиума и начинает речь:

– Товарищ боец, я проболел тифом, - и он срывает с бритой головы меховую ушанку, - я пролежал месяц в бреду и потерял двадцать килограммов живого веса. Теперь хожу и ветра боюсь, шибает из стороны в сторону. Волоса у меня, обрати внимание, молодой революционный боец, растут теперь мелким кустарником, мышцы рук и ног стали как у старика, и в атаку я идти не могу, а только лежу на земле и плачу кровавыми слезами, что вовремя не следил за своей чистотой и не боролся с вошью.

Выходит второй боец:

– Я хочу сказать вам, бойцы, как из-за неосторожности и нечистоплотности несознательного элемента на фронт завезли вошь! Сколько людей она покосила, страх! Как вражеский пулемет! И что стало с безобидной на первый взгляд вши? Стало то, что фронт ослабел и белые продвинулись вперед! Даешь чистоту, бойцы!

– Долой вшей!

– Даешь стирку!

– Внимание, - говорит комиссар <Жана Жореса>.
– Сейчас слово предоставляется защитнику.

Рыжий боец, который только что изображал буржуя, надевает пенсне и белую перчатку на левую руку, поворачивается к бойцам задом, на котором лихо красуются две громадные заплаты, и говорит президиуму:

– Я, как аблакат-защитник, хочу задать уважаемому начальству один вопрос: ругай вошь не ругай, борись с ней не борись, а белья-то все равно нет чистого?! Все белье у нас старое, как царизм! Зачем тогда мыться?

Из-за стола президиума поднимается комиссар.

– Бойцы, вы слышали речь классового врага!
– гневно говорит он.
– Да, у нас нет нового белья! Много чего нет у революции. Зато у революции есть главная задача - победить! По этому поводу - все в первый вагон! Сейчас там каждый получит четвертушку мыла, шайку с кипятком, а потом два товарища, работавшие прежде в прачечной, высушат на паровозе выстиранное вами белье и прогладят его утюгами, полученными в подарок от пролетариата Благовещенска!

В салоне, где только что проходил суд, остались комиссар <Жореса> и Постышев. Они присели к столику, закурили. В жестяных кружках дымился кипяток, заваренный на таежных снадобьях.

– Чага?
– спросил Постышев.

– Нет. Лимонник с толченой березкой.

– Вкусно!

– И бодрит получше любого чая.

– А как у тебя та старушка, карамзинская племянница? Помнишь, ты ее <божьим одуванчиком> окрестил?

– Канкова? Вкалывает бабулька. Только ее либерализм мучает. По всему надо <плохо> ставить, а она <хорошо с двумя минусами> дарит. Я ее инспектировал, ругал, хотел даже на губу посадить - ничего не могу поделать.

– А сам грамотный?

– Что значит грамотный? Не сравнишь же ты, Пал Петрович, старую буржуйку со мной - комиссаром?

Постышев посмеялся одними губами:

– Ишь гонора сколько... Уроки у нее берешь?

– По два в день.

– Ну и как?

– Хочешь по-английски? Я как ихний прынц на нем теперь изъясняюсь.

– А что она тебе ставит?

– Все больше пятерки.

– С минусами?

– С тремя.

– С тремя!
– повторил Постышев.
– Смотри, может, служебное положение используешь?

– Разрази меня гром! Я ее и за себя ругаю. Она мне раз говорит: <Ставлю вам пять с четырьмя минусами>. А я, честно говоря, ни бум-бум. И я заявляю: <За повторение подобных провокаций ссажу с бронепоезда в тайгу. Я сейчас заслужил оценку <плохо>, которую и требую мне поставить>.

– Пошли посмотрим, чем она занимается.

– Да они там сказки разучивают после уроков грамоты. У меня с этого дела скулы сворачиваются. Я ее приманивал на пение, а она говорит, что наши песни разучивать не может по причине их зверства.

Постышев улыбнулся.

– Романсы, говорит, я могу для вас подбирать.

– Ну?

– Ребята ей гармонь принесли, она теперь им поет нуду под переборы.

– Пошли, пошли, - заинтересовался Постышев.
– Это интересно. Романсы под гармошку - это, мил друг, событие с далекоидущими последствиями.

В седьмом вагоне идут занятия.

Посреди вагона - широко расставив ноги, чтобы не качало - стоит боец и монотонно декламирует:

Встает заря во мгле холодной;

На нивах шум работ умолк;

С своей волчихою голодной

Выходит на дорогу волк...

– Стоп, стоп!
– хлопает в ладоши Канкова.
– Это невозможно! Вы ничего не желаете видеть, когда читаете. Разве можно? Поглядите же только; <Встает заря во мгле холодной...> Это холодно, вы чувствуете?

Боец виновато молчит.

– Какой цвет вы сейчас видите, Гусаков?
– спрашивает Канкова бритоголового бойца.

– Известно какой: понизу красный, а сверху синим придавлено, и дым из печей пистолетом торчит.