Чтение онлайн

– Ах, как прекрасно, боже ты мой, как прекрасно!
– волнуясь, говорит Канкова.
– Все увидели это раннее утро? Ведь у каждого в деревне обязательно было хоть одно такое утро, когда восход казался багряно-синим, и тишина окрест, и дым из труб уходил в белое, морозное небо... Дайте мне, пожалуйста, инструмент.

Бойцы осторожно передают ей гармошку. Канкова трогает пальцами черно-белые переборы, и рождается грустная мелодия в бронепоезде, который несется через тайгу усмирять восстание таких же мужиков.

– Гусаков, - негромко просит Канкова, - прочитайте.

И бритоголовый Гусаков в дырявых портках и в гимнастерке, из которой он давно вырос начинает читать под музыку Чайковского стихи Пушкина. Глаза его огромны, по-девичьи красивы, голос звенит высоко. И читает он так, будто все видит, будто все это проходит у него перед взором:

На утренней заре пастух

Не гонит уж коров из хлева,

И в час полуденный в кружок

Их не зовет его рожок;

В избушке, распевая, дева

Прядет, и, зимних друг ночей,

Трещит лучинка перед ней

...Мальчишек радостный народ

Коньками звучно режет лед;

На красных лапках гусь тяжелый,

Задумав плыть по лону вод,

Ступает бережно на лед,

Скользит и падает: веселый,

Мелькает, вьется первый снег,

Звездами падая на брег...

Гусаков замер вместе с последним аккордом. Из темноты раздались аплодисменты. Все повернули голову: возле двери стоял Постышев.

На исходе ночи, когда на востоке, над сопками, стала заниматься серая полоска, бронепоезд, сбавив ход, подошел к деревне, занятой восставшими партизанами.

Лязгая буферами, развернув стволы орудий на домишки, лежавшие в мягких сугробах, бронепоезд остановился, и бойцы, быстро выгрузившись, пошли вверх по сопке, растянувшись в широкую цепь. Возле маленького станционного домика их окликнули. Из снежной норы, белые от холода, вылезли Кульков и Суржиков - в одних рубашках.

– Где ваши люди, Кульков?
– спросил Постышев.

– Спят пьяные.

– Кто будет нести ответственность за случившееся?

– Я.

– Чем объясните все это?

– Объясняю тем, что не хотел проливать кровь человека, которого не считал врагом.

– Кем вы его считали?

– Бузотером.

– Когда в стране тяжело и кругом трудности, бузотер - это потенциальный враг. Запомните на будущее. А теперь из-за вашей сахарной сладости сколько крови придется проливать?

– Позвольте, товарищ комиссар фронта, пойти в их штаб одному. Они сейчас проспались, спирта больше нет, я наведу порядок.

– Почему не сделали этого раньше?

– Вас поджидал. Боялся, как бы не начали с ходу садить из орудий.

– Кто с вами?

– Это Суржиков. Он старик. Он ни при чем.

– Мы все при чем, - сказал Суржиков, - в нас всех одна кровь. Ты нам позволь, гражданин комиссар, тихо попробовать.

– Раньше надо было тихо пробовать. Сейчас надо громко, чтобы другим неповадно было повторять.

Бойцы вступили в деревню и взяли карабины наизготовку. Шли быстро, снег хрустко скрипел. А луна еще не растаяла. И звезды моргали белым холодом. Тихо: скотина не мычала, из труб дым в небо не тянулся. И пламя долизывало черные головешки сожженных изб.

Постышев входит в штаб. Здесь тугой спиртной дух. Повстанцы валяются вповалку, храпят на самых высоких нотах. Постышев подвигает себе табурет, садится посреди комнаты и ждет, пика бойцы с бронепоезда разоружат спящих <членов> и <министров>.

– Все готовы, - докладывают Постышеву, - пустые они.

– Атамана разбудите.

– Кольк, а Кольк...

– У...

– Вставай, сукин сын...

– Чего?
– сонно, не продирая глаз, спрашивает Колька пропитым голосом.

– Вставай, - говорит Постышев, - заспался.

– А ты кто такой?

– Постышев я.

– Сдаваться пришел?

– Ага. И блины тебе печь.

– Муки нет, народу роздал.

– А ну подымайся, пошли!

Чуть брезжит рассвет. Крестьян собрали на деревенской площади, перед церковью, которая стоит сиротливо и отрешенно - двери повыломаны, окна без стекол, забиты крест-накрест, на изрешеченном снарядами куполе надрывно кричит воронье. Здесь и жители, и охотники, пришедшие из тайги, с белковья, и бойцы с бронепоезда.

Колька-анархист и его <министры> проходят на середину круга в сопровождении Постышева, Кулькова, комиссара <Жана Жореса> и трех госполитохрановцев с бронепоезда.

– Погорельцы, идите сюда, - приглашает Постышев.

С плачем и тихим причитанием к нему пробираются крестьяне, дома которых были сожжены вчера Колькиными пьяными дружками за <буржуазность>.

– Кто вас жег?

– Вон стоит, ирод!

– Этот?
– показывает Постышев на Кольку.

– Он самый!

– За что ты их пожег?
– спрашивает Постышев Кольку.

– Буржуи они.

– С чего взял?

– С того, что у всех избы соломой крыты, а у этих кровелем и пятистенные, и амбарищи - будь здоров!

– Да господи!
– кричит кадыкастый старик с острой, клинышком, бороденкой. Лицо его в копоти, огромные крестьянские руки искровавлены, в глазах - ужас и страдание.
– Да господи, кто же здесь скажет, что я такой-сякой?! Семья у меня большая, все мы в труде! Оттого и кровель! Или нет, мужики?!

А мужики в толпе покашливают - молчаливы они от природы, их смущение берет, когда надо громко говорить. Если кто первый начал, тогда б поддержали, а кто сейчас первый начнет, когда ничего не ясно?

– Чего молчите-то?!
– жалобно выкрикивает старик.
– Мефошка, скажи! Пров, чего рыло воротишь, я ж тебе поле пахал!

Нет, молчат мужики. Только звенит на площади один жалобный стариковский голос. Да изредка воронье всполошится, загалдят птицы, захлопают крыльями, закружат над куполом и - смолкнут все, будто по команде.

– Чего же вы молчите, граждане?
– спрашивает Постышев.
– Если он кулак-мироед, у меня с Колькой один будет разговор, а если он справный мужик, работал в поте лица, так я по-другому все оценю. А ну вы, гражданин.