Чтение онлайн

Отдыхают молодые партизаны, языки развязались, и сейчас, как это обычно бывает в такие минуты, они выскажут друг другу все, что таилось в душе, все обиды, сомнения и надежды, потом начнут ссориться и петушиться. Но в суровых партизанских буднях мелочи быстро забудутся, отойдут в сторону, чтобы уступить место всепоглощающей тревоге. Потом новичкам предстоит очистительный барьер успокоения, и только потом в душе каждого из них родится молчаливая самоотверженность. Пусть они сейчас хихикают, ссорятся, похваляются, пусть рассказывают истории вроде этой. Один из них каждое воскресенье исправно ходил в церковь, а поп ему и говорит: «Ты такой богомольный, уж не послать ли тебя в Рильский монастырь, монахом сделаешься, а, Ламбо? Ведь у тебя и дед был протоиереем…» А когда поповское ружье исчезло, чтобы стать боевым оружием кандидата в Рильский монастырь, поп сказал: «Ламбо, батюшка знает, кто похитил его оружие, однако посмотрим, что из этого выйдет. Если ты найдешь ружьишко, батюшка поможет тебе стать духовником…»

Самый молоденький партизан лежал, положив голову на ранец, и о чем-то думал, закрыв глаза. И вдруг вскочил как ужаленный:

– Товарищи, граната! Граната шуршит…

Все бросились врассыпную, попрятались, словно куропатки, и ждут. Антон оттянулся назад. Он видел, с каким напряженным вниманием следят за ним и сами стараются отползти от опасного места как можно дальше. Антон стал считать.

Прошло три… четыре секунды. Он приподнялся посмотреть, что происходит вокруг - ведь, услыхав весь этот переполох, люди могли догадаться, что рядом творится что-то неладное. А в поле всегда есть люди, даже в Петров день… Пятая секунда. Новички отползли на достаточное расстояние - даже если грянет взрыв, он может только напугать девчат, а взрывная волна их не достанет - пройдет выше… Шестая секунда. Для первого раза хватило бы и одной гранаты, а то как ухнут все шесть… Неплохое испытание нервной системы. Может, даже к лучшему.

Антон поднялся, и его обдало холодным потом: парень, что поднял тревогу, озираясь по сторонам, красный как рак, полз назад к своему ранцу.

– Стой! Куда ты?!
– крикнул Антон.

Новичок остановился и, словно потеряв дар речи, показал рукой на свой ранец. И только теперь Антона осенило, что граната сама по себе взорваться не может.

– Ты дергал за веревочку… с колпачком?

– Нет… Ничего не делал!

И Антон покатился со смеху. Через три с половиной секунды было ясно, что никакого взрыва не произойдет, но он выждал еще на всякий случай - закрытое молоко кошка не слижет.

– Но ведь был шорох… сам слышал, товарищ Антон.

– Вот ты шороху и наделал, только всех перепугал.

Смущенный случившимся, паренек вскочил, подбежал к ранцу, припал к нему ухом. Потом сел и виновато посмотрел на партизан, обступивших Антона.

– Сахар… Это сахар, товарищи! Пакет порвался, сахар просыпался в ранец… он и шуршал…

Над табачным полем грянул взрыв хохота. Антон пытался унять новичков, но сам хохотал вместе со всеми, невольно радуясь, что настоящего взрыва все же не произошло, а новички, принявшие шуршание сахара за шипение гранаты, получили что-то вроде боевого крещения.

Когда Страхил встретил пополнение, он обратил внимание, что глаза новичков полны странного оживления, изнутри всех распирает смех. Ему стало приятно, что новые люди принесли с собой в лагерь свежую атмосферу. Потом, когда командир стал спрашивать, кто какое имя избрал себе, одна девушка указала на самого молодого парнишку и сказала:

– Для меня выберите имя сами, а вот его надо назвать Шипучка.

Кто-то добавил:

– Не Шипучка, а Сахар, будем звать его Сахар.

Антон объяснил:

– Нельзя! Партизанская кличка служит целям конспирации. Это связано с деятельностью товарищей, которые находятся на нелегальном положении. Ведь они вынуждены постоянно скрываться от полиции, а нередко и от людей, которые не всегда могут выдержать полицейские пытки…

– Я решил взять себе имя Георгия Скрижовского - мой отец был в его чете. Пусть останется только Георгий… Ведь так можно, правда?
– смущенно спрашивал паренек.

– Как хочешь, но мы все равно будем звать тебя Благо Сахар, - засмеялась девушка.

После обеда политкомиссар Димо подсел к Антону:

– Ты что, туристом заделался? Лазаешь по горам вверх-вниз… Это и хорошо, и плохо. Предпочитаешь самостоятельные действия?

Издалека начинал бывший учитель, и не поймешь сразу, куда он клонит: то ли за этим последует приказ отправляться на отдых, либо его снова прикомандируют к кухне бая Манола вместе с выздоравливающими ранеными - что Антону, естественно, никак не улыбалось, - либо надо готовиться к новому заданию.

– Обувь на тебе как на огне горит, - продолжал Димо без тени улыбки, с наслаждением постукивая роскошной сигаретой «Томасян» из красной пачки по своей уникальной табакерке - на ее металлической крышке полумесяц мирно соседствовал с изображением креста - подарок политкомиссару одного ятака из Доспата… - И эти, гляжу, уже каши просят. Иди, отдай ботинки Методию - теперь у нас есть свой сапожник.

Это был приказ, и Антон зашлепал босыми ногами по заросшей травой поляне. Земля отдавала теплом, хвойные иглы и стебельки трав приятно щекотали ступни. Тяжелые солдатские ботинки, которые еще два месяца назад действительно были новыми, Антон нес в руках.

Методий со всей своей мастерской расположился прямо под открытым небом. Сам он был в настоящем фартуке, рядом с ним - два настоящих сапожных молотка, а большой пень по соседству весь заставлен коробочками и баночками со всякой всячиной: клеем, деревянными гвоздями, кусочками кожи. Методий представлял сапожный цех в единственном лице, а вокруг сидели на корточках три-четыре человека из отряда, покуривая и лениво болтая о разных разностях.

– Однажды попались мне такие крепкие ботинки, что им сносу не было, и бросить их пришлось только здесь, в горах. И вообще такой крепкой обуви не сыскать на всем Балканском полуострове…

Всеми своими мыслями люди возвращались в прошлое, к мирным годам, вспоминали, как босиком бегали в школу, говорили о царвулях из грубой свиной кожи, о резиновых тапочках и обуви на деревянном ходу. Пространно и неторопливо рассказывали партизаны, как весело они прыгали через костер и бросали в огонь свою, пусть не совсем новую, обувку.

– Жаль, вот бы мне те царвули сейчас…

Антон присел возле сапожника, ожидая своей очереди, но Методий сам протянул руку:

– Давай, давай твои.
– И ногой отшвырнул обувь, которую только что чинил.

Ясно, Антона снова ждет путь-дорога - к Методию уже успел заглянуть политкомиссар Димо. Когда после «сапожной мастерской» Антон завернул в «главное интендантство», бай Марин оглядел его с головы до ног:

– Эх, Антон! Ходишь ты по селам, нет-нет да и угостят люди, а посмотришь на тебя - в святые годишься. Подожди, есть тут у меня кое-что. Димо приходил, дал распоряжение, но я не из «НЗ», я из текущего… Ты много дней подряд не питаешься как положено, имеешь право.

В руках у Марина появилась горстка конфет и кусков пять сахара. Потом он долго колдовал над кругом овечьего сыра, примеряясь к нему ножом, - боялся, как бы не отвалить лишнего, но и не отрезать ломтик тоньше папиросной бумаги.

– Ну да ладно, как получится… Погоди, ты вроде сыр не особенно любишь, так у меня есть вяленое козье мясо. Правда, летом такая еда не особенно, воды просит, но ты возьми, все сытым будешь…

Потом настал черед одежды. Перед каждым новым заданием надо было приводить в порядок свою одежду, которая быстро приходила в негодность от дождей, грязи и пота, от лазания по горам и колючим кустарникам. Спускаясь в долину, надо было иметь приличный вид, чтобы не выставлять врагам напоказ партизанскую бедность. И каждый раз, покидая лагерь, Антон чувствовал особую заботу товарищей. Ведь они знали, что любое задание, будь то встреча с ятаками или партийное поручение, - дело сложное и рискованное, на себе испытали, что значит обходить полицейские посты и засады или слиться с каменной стеной, когда совсем рядом гремят сапоги полицейских. Не выдавая своей тревоги за отправляющегося на задание товарища, они просто проявляли о нем особую заботу. Антона это смущало, он чувствовал неловкость, ведь ему нечем было отблагодарить за такое внимание.