Чтение онлайн

Антон спрыгнул в дупло размером с небольшую пещеру. Видимо, молодое деревце было ранено еще в ту пору, когда своими тонкими корешками пробивалось через белую скальную породу и пласты земли. Сильным оказалось оно, и смола - эта сосновая кровь - затянула рану на теле. Сосна росла, мужала и дожила до седых лет, огромная, могучая и величественная. Антон высунул голову из дупла, огляделся. Лучше позиции и не придумаешь! Впереди широкое ущелье, сосна стоит почти на его краю. Со спины тоже есть защита - огромная ребристая скала… Нет, это не убежище, а просто подарок судьбы. Внизу журчит вода. Антону захотелось вылезти, напиться вдоволь, наполнить пустую флягу… Дает о себе знать вяленое мясо великодушного интенданта отряда. Нет, сейчас о воде нельзя и думать. Придется лишь слушать, как она журчит, да облизывать сухие губы.

Хорошо, хоть хлеб остался. Антон вынул его из кобуры и быстро съел. Голод немного стих, подбиралась истома. И вдруг Антон представил начальника полиции, когда тот в конце концов понял, кого доставил до места назначения, и повеселел. Потом вспомнилось, как его рассердила выдумка Страхила о сватовстве, и внезапно захотелось, чтобы в этой шутке была хоть доля правды. Но он не мог припомнить ни одного девичьего лица. Девушки, приходившие на нелегальные собрания, казались слишком деловыми. Они были целиком поглощены выполнением заданий - борьба в условиях жестокого полицейского режима отбирала у них все силы и чувства. Их невозможно было воспринимать как женщин, с живой плотью и кровью, способных любить. А почему? Не мы ли сами сделали их такими?
– подумал Антон.

Издалека послышались голоса, топот. Неужели полицейские все-таки решились войти в темный лес? Блокада или незапланированная акция? Странно. На конференции цитировали речь Багрянова, и Антон мог по памяти воспроизвести ее содержание: «Наша полиция и государство уже сегодня готовы отказаться от применения оружия. Таким образом, нелегальные окажутся в неудобном положении - воевать им будет не с кем. Больше по нашей вине в горах не прогремит ни одного выстрела». Правильно предупреждал товарищ из ЦК: этому заявлению верить нельзя!

Шаги приближались. Может быть, через лес шла тропа? И тут раздались выстрелы. Антон пригнулся. Ему сделалось больно за эти чудесные стройные сосны - кора кусками разлеталась в разные стороны, стволы покрывались белыми ранами, по ним текли смолистые слезы.

Пистолет и три обоймы, завернутые в носовой платок, лежали рядом. Похоже, полицейские начали окружение, и если кольцо замкнется, из него не вырваться. В операции принимают участие люди, которые уже должны были получить приказ премьер-министра о прекращении огня! Кого они хотят уничтожить? Свой собственный страх? Или они отважились наконец осуществить то, на что не решались целых три года?…

Полицейские спускаются с горы, продолжая стрелять без видимой цели. Вот они совсем рядом. Антон слышит над собой их шаги, слышит автоматные очереди. Кто-то остановился прямо над его головой. Тысячелетний великан содрогнулся, и Антон понял, что полицейский обстреливает его убежище. Наконец, спотыкаясь и грохоча о камни тяжелыми сапогами, он побежал прочь, и до Антона донеслось:

– Господин поручик, ущелье обстреляно…

Антон различал отдельные слова, чей-то стон. Раненый? Нет, просто один из карателей вывихнул ногу и теперь ковылял, опираясь на палку. Облава спускалась по склону все ниже и ниже, в наступившей темноте светились трассирующие пули. Через час-полтора жандармы выйдут на равнину у подножия горы, где их, наверное, уже ждут грузовики, коньяк и ракия.

Антон вылез из дупла, устланного мягкой, как бархат, землей, сел на траву и посмотрел вверх. Молча покачивались верхушки сосен, звезды спрятались за косматую тучу. С белокаменных вершин потянул ветерок.

Выходит, сами горы прогнали жандармов? Антону чудилось, что горы разметали карателей по склонам и вышвырнули их вон из своих владений. Как же они могут стерпеть здесь жандармов, если породнились с парнями и девчатами из отряда, если целыми месяцами прятали их в своей зелени, если с первых теплых дней до первого снега давали партизанам возможность утолить голод. И вода всегда была здесь - ее жаждали растрескавшиеся от усталости губы, ею можно было смыть кровь или смочить горячую рану…

Вдруг небо раскололось ослепительными зелеными всполохами. Ударил гром, и эхо понесло могучие раскаты по ущельям. Звезды исчезли. Лес зашумел, мохнатые ветви сосен заметались из стороны в сторону. Засверкали синеватые молнии, поднялся ураганный ветер. Такой ветер где-нибудь на гребне с корнем вырывает стелющиеся горные сосны, ломает деревья, но здесь, у подножия гигантской сосны, слышался лишь его вой.

Антон прислонился к дереву, осмотрел пистолет, тщательно завернул его. Оглушительные раскаты грома заставили его плотнее прижаться к шероховатому стволу. Он вскинул голову. Совсем рядом белела рана, нанесенная автоматчиком. Антон попытался прилепить смолой вырванный кусок коры. Снова раздался грохот, запахло озоном, и всю сине-зеленую даль поглотила нежданно налетевшая летняя гроза.

Антон решил, что сейчас самое время вернуться в дупло. И в этот момент почувствовал, как ноги его проваливаются во что-то мягкое. Парень наклонился, под ним что-то хрустнуло. Он запустил пальцы в древесную труху, перемешанную с землей и истлевшими иглами, и вытащил обломок глиняного кувшина. Тогда он опустился на колени и стал разгребать гнилушки, пока не увидел покрытый зеленью сосуд. Антон поднял находку - кувшин оказался страшно тяжелым.

В свое время он слышал немало историй про клады, историй правдоподобных и не очень, но ему никогда и в голову не приходило, что он сам может найти клад. Все, что с ним происходило сейчас, казалось просто невероятным. Антон сгорал от любопытства: что же это? Он снял пиджак, расстелил его на коленях и осторожно опрокинул кувшин, но из него ничего не высыпалось. Тогда он тряхнул сосуд - ничего. Но когда Антон попытался сунуть руку внутрь, сосуд сам развалился, и в руках осталось что-то липкое. Антон развернул тряпку, пропитанную ружейным маслом, и увидел патроны, несколько яйцевидных гранат и наган. Все было густо смазано - видно, тот, кому это принадлежало, был аккуратным и хозяйственным человеком. Чье это? На ответ, конечно, рассчитывать было нечего. Мало ли сражений видели эти горы, мало ли патриотов искали здесь убежище, мало ли погибло их на горных склонах? Антон прислонился к древней сосне и стоял не шелохнувшись. Стрелы молний проносились так близко, что казалось, их можно схватить рукой. Сколько раз этот старый бор оглашался выстрелами, сколько людей пробегали по его тайным тропам, когда над ними раскалывалось пиринское небо? А сосна и тогда была такой же, как теперь…

В долине, там, где в мягкой мгле заката искрится усталая Места, неожиданно вспыхивают пожары, по земле ползут и извиваются языки пламени, в деревнях мычит скот, брошенный среди огня, кричат женщины, разыскивающие своих мужей, плачут дети над убитыми матерями… Под этой сосной останавливаются отдохнуть мужчины в заскорузлых от крови повязках, в пожелтевших от пота рубахах. Они садятся, опершись о могучий ствол и положив ружья на колени. Эти люди несут на своих царвулях первые опавшие листья и липкий покров горных дорог, политых человеческой кровью. Они скупо, по-мужски плачут, глядя на белые облака над гигантской сосной. Они несут на своих плечах, поникших от испепеленных надежд, и горечь неудавшегося восстания, и веру в завтрашнюю победу. Антон видел, как встают борцы, кланяются горам, потом долго и любовно смазывают ружья, снимают свои окровавленные бинты, чтобы завернуть оружие, и закапывают его под тысячелетним великаном.

А внизу играют-заливаются сто волынок и сто свирелей, над Дыбницей подымается дым, в печи жарится мясо, пахнет человеческой плотью, которая превращается в хлеба - в сто двадцать хлебов. Для кого пекут этот хлеб? В воздухе свистят и разрываются на мелкие осколки снаряды, несущие людям смерть. И вся эта картина разрастается до гигантских размеров. Искаженные звуки напоминают скрежет зубов, хруст костей, клокотание крови…

И вдруг - тишина. И мрак. Над усталыми водами Месты медленно проплывают тени. Они ползут над селами, над городами, закрывая собой всю землю. Как долго стоит эта тишина, прерываемая неожиданными выстрелами, скрипом виселиц и топотом сапог! Потом из низины, из мглы, освещенной восходящим солнцем, возникает одинокая фигура человека. Он зажимает рукой простреленное плечо и, тяжело дыша, садится под сосну. Ружье лежит у него на коленях, а мысли его там, в долине, у пруда под Добриниште, где шестнадцать полицейских исходят криком: «Иван, сдавайся! Не видишь - ты окружен!» Но этот Иван не из тех, кто покорно поднимает обе руки. Он поднимает только одну, и сквозь огненный шквал автоматных очередей прорываются шесть пистолетных выстрелов. Пятеро полицейских падают на траву. И человек этот перестает быть Иваном - народ ему дает имя Балкан{12}. За ним вначале по одному, по двое и по трое, а потом и целыми группами приходят новые борцы. Они становятся на колени под сосной, откапывают зарытые отцами ружья, целуют их и уходят. Впереди шагает Балкан.

Антон закрывает глаза. Он тоже там, с ними. И странно, в руках у него то самое ружье, которое лежало на коленях у Балкана, - некогда оно гремело в Батаке, прошло через пламя Сентября, чтобы тяжелым летом сорок первого вместе с Иваном Козаревым-Балканом партизанскими тропами добраться до Пирина…

Ударили капли дождя. Антон протер глаза, в ушах его продолжал свистеть ветер, рядом проносились ослепительные копья молний. Антон залез в дупло. Там было сухо, даже уютно. В этом дупле вполне можно переночевать, а на рассвете, когда гроза поутихнет, он двинется в путь. Антон устроился поудобнее и заснул, убаюканный шумом проливного дождя.