Чтение онлайн

Итак, у меня есть друг. Это хорошо. У меня есть мать, отец и сестра. Это... сложно, но я справлюсь. У меня есть дом в богатом районе, стипендия в элитном колледже и тело с регенерацией и членом, которому позавидует порноактёр. И я в две тысячи десятом году, когда биткоин стоит семь центов, а акции «Эппл» — восемь долларов.

— Миша, — сказал я себе под нос, — ты в раю. Только рай этот пахнет жареным цыплёнком и марихуаной, а вместо ангелов — бандиты с синими банданами. Но ничего. Прорвёмся.

Я достал телефон, нашёл в контактах «Мама» и нажал вызов. После трёх гудков ответил усталый, но тёплый женский голос:

— Джей? Сынок, ты где? Я уже волноваться начала!

— Мам, — сказал я, и слово это далось мне неожиданно легко. — Я скоро буду. Есть хочешь? Я куплю что-нибудь по дороге.

— Не надо ничего покупать! У нас есть кукурузный хлеб и бобы. Тётя Клара приготовила. Ты главное приходи. И Шанель тебя ждёт, она нарисовала рисунок, хочет показать.

— Скоро буду, — повторил я и нажал отбой.

Я стоял на углу 103-й улицы и Комптон-авеню, смотрел на закат, окрасивший небо в оранжево-розовые тона — смог делал закаты особенно красивыми, — и думал о том, что моя жизнь только что сделала крутой поворот. Я умер под снегом в России и воскрес под пальмами в Калифорнии. Я был белым ветераном с посттравматическим расстройством, а стал чернокожим подростком с регенерацией. Я был чемпионом по боксу — и остался им, только теперь в теле, которое может восстанавливаться после любого удара.

— Ну, за вторую жизнь, — сказал я сам себе и зашагал в сторону дома, который помнило моё новое тело.

Я шёл по улице, и каждый шаг отдавался в голове новыми воспоминаниями. Память Джея работала как старый жёсткий диск — фрагментарно, с задержками, но нужная информация всплывала. Я знал, где купить дешёвые сигареты (в магазине мистера Кима, корейца, который держал биту под прилавком и не любил, когда платят мелочью). Знал, что на углу Комптон-авеню лучше не стоять после девяти вечера — там тусуются «Роллин Сикстис Крипс», и они не любят чужаков. Знал, что в церкви «Новая Надежда» по воскресеньям поёт хор, и мать Джея, Мэри, всегда плачет, когда исполняют «Удивительную благодать».

Проходя мимо очередной облупленной стены, я заметил свежую надпись, выведенную дрожащей рукой баллончиком: «ЗДЕСЬ БЫЛ БИГ ДИГ. И У НЕГО РЕАЛЬНО БИГ ДИГ». Ниже кто-то приписал маркером: «СПРОСИ У СВОЕЙ МАМКИ, У МЕНЯ БОЛЬШЕ». Чуть ниже: «МОЯ МАМКА СВЯТАЯ!». И финальный шедевр уличной каллиграфии: «ПОСОСИ МОЙ ХУЙ!». А под всем этим ещё одна приписка, уже другим почерком: «ЗАЧЕМ ВЫ ПИШЕТЕ ПРО ЧЛЕНЫ НА СТЕНЕ? ЗДЕСЬ ДЕТИ ХОДЯТ!». И ответ: «ДЕТИ ТОЖЕ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ ПРАВДУ». Я усмехнулся. Похоже, проблема измерения мужского достоинства была здесь не просто культурным кодом, а чем-то вроде национальной Олимпиады, где каждый считает своим долгом оставить комментарий.

Когда я проходил мимо старого баскетбольного кольца на пустыре, ноги сами замедлили шаг. Здесь Джей играл в детстве. Здесь он впервые подрался с белым парнем из соседнего района — и победил, потому что уже тогда регенерация помогала залечивать синяки. Здесь он поцеловал Тиффани — ту самую, чей номер был в телефоне с сердечком. Вспышка памяти: её мягкие губы, пахнущие клубничным блеском, её рука на его затылке, её смех после поцелуя: «Ты мой ниггер, Джей. Только попробуй меня бросить — я тебе яйца отрежу».

Я поёжился. Похоже, у Джея были сложные отношения. Надо будет разобраться, но не сейчас. Сейчас — к матери.

Свернул на Комптон-авеню и увидел дом. Маленькое бунгало в стиле сороковых годов, краска выцвела до грязно-жёлтого, местами облупилась, обнажая серые доски. На крыльце — продавленный диван с пятнами неизвестного происхождения, на котором сидел пожилой чернокожий мужчина с бутылкой пива. Отец Джея, Карл Уильямс. В памяти всплыло: ему пятьдесят, у него больная спина — травма, которую он заработал, участвуя в военном конфликте, что Соединенные Штаты Америки развязывают на постоянной основе, но любит детей по-своему. Рядом с ним на ступеньках сидела девушка-подросток в очках с толстыми линзами, с книгой в руках. Шанель, сестра. Четырнадцать лет, умница, мечтает стать врачом. В школе её дразнят «зубрилой», но ей плевать — она хочет вырваться из гетто.

Завидев меня, Карл отхлебнул пива, смерил меня долгим взглядом и покачал головой: «Смотри, сынок, не начни там в своём белом колледже воротничок поднимать, как те хлюпики из телевизора. А то я тебе его вместе с головой опущу. И штаны подтяни, пока мать не увидела, что ты тут моду взял с голой задницей ходить». Я машинально дёрнул джинсы вверх, и Шанель прыснула в кулак. Карл удовлетворённо хмыкнул — воспитательный момент удался.

— Джей пришёл! — крикнула Шанель, и бросилась мне навстречу. — Мам, Джей пришёл!

Она обняла меня — крепко, по-детски искренне, прижавшись всем телом. Я осторожно похлопал её по спине, чувствуя, как под тонкой тканью футболки проступают лопатки. Моя новая сестра была худой и жилистой.

— Привет, мелкая. Как учёба?

— Хорошо! Я получила «отлично» по биологии! — она отстранилась и посмотрела на меня с подозрением. — Джей, ты какой-то странный. Ты что, заболел? Говоришь как белый. И двигаешься по-другому.

Я нервно усмехнулся. Быстро она заметила.

— Просто устал, — пожал я плечами. — Тренировка была та ещё. Да и в колледже от новых рож голова кругом. Привыкаю к белым стенам и белым лицам.

Шанель не купилась. Она прищурилась, подошла вплотную и громко, демонстративно втянула носом воздух у моей груди.

— Хм. Пахнешь мылом. И не нашим, едким, от которого кожа потом чешется, а каким-то… цветочным, как у белых сучек, когда они приходят жертвовать на бедность. Ты что, сам, добровольно, в душ залез? В среду?! Джей, с тобой точно что-то не так. Может, тебя похитили и промыли мозги? Вживили чип? Ты теперь голосуешь за республиканцев и мечтаешь о своём ранчо в Техасе?

Я рассмеялся — на этот раз искренне, от души, — и потрепал её по жёстким косичкам, заплетённым заботливой материнской рукой.

— Если бы белые промывали мне мозги, я бы сейчас слушал кантри, мечтал о пикапе «Форд» цвета хаки и умилялся салату «Цезарь». А я по-прежнему обожаю черный рэп и мечтаю о новеньком «Мустанге». Дабы рассекать на нём по улицам и возить визжащих сучек на заднем сиденье. Так что расслабься, агент Шанель. Твоя миссия по разоблачению провалена.

Она фыркнула, но взгляд остался внимательным, изучающим. Было видно — не поверила ни на грош, но решила отложить допрос с пристрастием до лучших времён.