Чтение онлайн

Встал, подошёл к окну. В доме слева горел свет. Я увидел женский силуэт в чужом окне — высокая, с пышными формами. Она ходила по комнате в коротком шёлковом халате, и когда нагибалась, чтобы что-то поднять с пола, халат задирался, открывая кружевные чёрные трусики и верхнюю часть ягодиц. Огромных, круглых, как два арбуза. Светлые волосы до плеч, покачивающиеся при ходьбе. Она обернулась, и я увидел её лицо — миловидное, с пухлыми губами и зелёными глазами.

Я сглотнул. «Рост под метр восемьдесят, вес — явно за семьдесят, но всё при ней. Грудь — как две спелые дыни, которые вот-вот вывалятся из халата. Жопа — два огромных арбуза, обтянутых тонкой тканью. Она наклонилась, и я увидел, как ткань натянулась до предела, обрисовывая каждую ягодицу. Я чуть не поперхнулся слюной. Мама дорогая, спасибо, что поселила меня рядом с таким чудом».

Глядя на это великолепие, я вспомнил шутку Терри про то, что белые девки громче стонут. Глядя на её задницу, я подумал: «Даже если она будет стучать зубами от холода, с такой жопой это будет звучать как симфония. Надо будет проверить гипотезу. В научных целях».

Я решил выйти на улицу, сделать вид, что проверяю почтовый ящик. Как только я вышел, она тоже появилась на своём крыльце — типа «случайно». На ней был тот самый короткий халат, под которым явно ничего не было, кроме кружевных трусиков. Она держала в руках лейку и делала вид, что поливает цветы.

— Ой, здравствуйте! — сказала она с притворством...

*Лос-Анджелес, Калифорния. Шерман-Оукс, Магнолия-бульвар, 12428. 3–5 сентября 2010 года.*

Калифорнийское солнце не имеет ничего общего с робким утренним светом в России. Оно не ласкает, а врывается в комнату сквозь жалюзи с бесцеремонностью вышибалы, пришедшего за просроченным платежом. Разлепив веки, я уставился в безупречно белый, если не считать паутины трещин от люстры к окну, потолок. В ушах стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь стрекотом далеких цикад и низким гудением газонокосилки за пару кварталов отсюда.

Тело ощущалось молодым, мощным, чужим и почти уже родным одновременно. Я потянулся — мышцы откликнулись приятной, тягучей истомой, без малейшего намека на утреннюю скованность. Спасибо регенерации, эта опция работала безупречно. А затем мой взгляд скользнул ниже линии пояса. Одеяло топорщилось, подобно цирковому шатру на сквозняке.

— Доброе утро, боец, — хмыкнул я, обращаясь к внушительному рельефу под тканью. — Вижу, ты уже заступил на вахту. Похвальное рвение. В армии за такую стойку вне очереди на кухню отправляли, а здесь — всего лишь издержки биологии. Сосед из дома напротив, кстати, уже нервно задернул портьеры. Решил, должно быть, что я творю утреннюю молитву своему стояку. Не стану его переубеждать.

Я поднялся и совершил инспекционный обход жилища. Гостиная — продавленный диван-трансформер, стол и пара стульев. Всё родом из «Икеи»: бюджетно и агрессивно-уныло. Кухня радовала холодильником «Вихрь», гудящим, словно тяговая подстанция, плитой с застарелым черным нагаром на конфорках и микроволновкой, хранившей запахи сотен чужих разогретых ужинов. В холодильнике осиротело скучали пластиковая бутылка с водой и коробка яиц. Сунув нос внутрь упаковки, я уловил душок, какой бывает в помещении, где кто-то тихо скончался и не слишком торопится на собственные похороны.

— Завтрак чемпиона, — философски заметил я и отправил яйца в мусорное ведро. — Видимо, чемпиона по голодовке.

Я приблизился к окну. Бульвар предстал передо мной во всей своей стерильной красе: широкая проезжая часть, пальмы, подстриженные с точностью нейрохирурга газоны. Дом по левую руку — двухэтажный особняк в псевдоиспанском стиле, с терракотовой черепицей и манящей голубизной бассейна за кованой оградой. На крыльце возник женский силуэт в коротком халате цвета слоновой кости. Она наклонилась за утренней газетой, и ткань предательски задралась, демонстрируя мне и, вероятно, всей улице черные кружевные трусики с кокетливым алым бантиком и верхнюю часть того, что без преувеличения можно было назвать двумя совершенными, будто живущими своей жизнью, полушариями.

«Актриса погорелого театра, — подумал я, не отводя взгляда. — Наклоняется с таким надрывом, точно это последний экземпляр Камасутры на Земле. И задирает подол так, словно завтра метеорит уничтожит человечество и надо успеть блеснуть бельем».

Женщина распрямилась и невзначай поправила халат таким движением, что он распахнулся еще шире. Теперь я сумел разглядеть лицо: миловидное, с пухлым ртом, яркими зелеными глазами и тонкой сеточкой морщин вокруг них — свидетельством возраста и эмоций. Лет тридцать восемь, возможно, сорок. Волосы каштановые, до плеч, чуть влажные после душа. Заметив меня за стеклом, она улыбнулась — лениво и чуть хищно, как сытая кошка, заметившая мышь, но решившая пока просто поиграть.

Я проводил ее взглядом, привычно включая внутренний режим анализа. «Белая самка, возрастная группа 38–42. Дом дорогой, ухожен, но никаких признаков присутствия самца: вторая машина в гараже отсутствует, ботинок на веранде нет. Безымянный палец девственно чист. Через стекло видны детские фото, но ни одного мужского портрета в интерьере. Либо вдова, либо свежеиспеченная разведенка с алиментами и глубочайшим экзистенциальным вакуумом. И, судя по тому, как грациозно она складывалась пополам, этот вакуум требует срочного и плотного заполнения».

Перевел взгляд на дом напротив. В обрамлении гардин, как портрет в раме, застыл пожилой мужчина с армейской выправкой. Смотрел он на меня с таким отвращением, будто я лично и прямо сейчас осквернил его розарий. Обнаружив, что я его заметил, он резко дернул за шнурок, и шторы сомкнулись с тихим шорохом.

— И вам не хворать, сэр, — негромко сказал я пустоте. — Я ваш новый фактор раздражения на этой улице. Советую привыкнуть. А если процесс адаптации затянется — могу продемонстрировать фокус с внезапным исчезновением ваших гардин.

Я влез в боксерские шорты, напялил вытянутую майку и выскользнул на утреннюю пробежку.

Парк Ван-Найс приветствовал меня стерильными дорожками, пальмами и эвкалиптовым ароматом. Ранние бегуны — сплошь белые, упакованные в высокотехнологичную экипировку, которую в своей прошлой жизни я лицезрел исключительно в рекламных буклетах. Дамы в утягивающих лосинах, джентльмены в поло. На баскетбольном корте разминались подростки. Завидев мою тушу, они замерли. Один из них, с прической, отсылающей к клипам MTV, громко объявил:

— Смотрите, Шак вернулся в игру!

Компания неуверенно загоготала. Я не замедлил бега. Проносясь мимо, бросил через плечо: «Шак теперь читает рэп, постарел для беготни. А я бегаю по утрам, пока ваши мамки ставят вам Моцарта, чтобы выветрить из ваших голов тот шлак, что вы слушаете.» Вряд ли они уловили суть.

Они замолчали, явно не врубаясь, при чём тут Моцарт и их мамы. Один даже нахмурился и что-то зашептал другу на ухо — видимо, переспрашивал, кто такой этот Моцарт. Я ускорился и оставил их переваривать.