Чтение онлайн

На основе показаний задержанных в доме 28 по улице Полозова граждан была установлена территориальная принадлежность преступника, совершившего нападение на постового милиционера.

Фотография и дактокарта были отправлены в республиканское Управление НКВД ЗСФСР, где установили личность и третьего дня подтвердили телефонограммой из Тбилиси. Застреленный при задержании Шалва Лаурсабович Габуния, 1909 года рождения, по кличке Шалава, авторитетом в уголовной среде не пользовался. В ходе допросов задержанных было установлено, что револьвером он завладел с целью совершения разбойных нападений на отделения Госбанка. Свой преступный замысел до реализации не довёл, ограничившись дерзкими заявлениями в присутствии третьих лиц, а, по мнению знающих его граждан из уголовной среды, и не собирался. Больше хвастался для придания себе уважения. Это было глупое и бесцельное преступление, повлекшее ранения сотрудников органов Внутренних дел — одного тяжело, другого легко — и впустую потраченная короткая жизнь.

С ничтожным, жалким Габунией у начальника Первой бригады случилось настоящее претыкание.

Ладно бы Панов застрелил крупного преступника, а то подшиб какого-то барана. Для сиюминутных решений на совещании, имеющих далеко идущие последствия, это имело бы вес. Но крупный преступник гулял на свободе и не был запуган до полного оцепенения вопреки постановлению горкома. Наоборот, 11 апреля он совершил новое убийство в ближнем пригороде, почти в том же месте, что и ранее, используя то же оружие, словно не обратил внимание на чрезвычайные действия милиции, либо вовсе совершая демонстративный акт неповиновения власти и запугивания населения, то есть — терроризма.

Вчера это поставили Колодею на вид, обещав пропесочить на ближайшем партийном собрании.

Заболело сердце.

«Лечь в кардиологию, подождать, когда всё утихнет? — Колодей замял в пепельнице окурок. — Срочных дел сейчас нет. Ребята справятся. Кого оставить? Берга конечно же. Чирков слишком хочет власти, чтобы её получить. С таким вернёшься, а место занято. Пусть будет как всегда Эрих Берг. Когда у нас партсобрание?»

47. Лабуткин и Лабуткина

Лабуткин вернулся со смены, но спать не ложился, не хотелось. Солнечный апрельский день звал к активности, а выспаться можно ночью. Он слонялся по дому, не зная, чем себя занять. Он не знал, как смотреть на Машу после всего случившегося. Несколько дней они играли в молчанку, при матери делая вид, будто ничего не случилось. Потом он ушёл на работу. А вот теперь деваться было некуда.

— Вы бы пошли, Мария Степановна, погуляли с внуком, — Маша энергично выпроводила свекровь, а та беспрекословно подчинилась.

Стало видно, кто в доме хозяйка. Пока он был на работе, роли сменились сами собой.

Когда мать с Дениской выкатились со двора, Маша как бы невзначай поинтересовалась:

— Лабуткин, ты чего такой неприкаянный?

— Что ты докопалась, Лабуткина? — буркнул он. — Тебе делать нехрен?

Лабуткина видела перемены в муже. С осени, когда в лесу начали находить застреленных людей, Александр стал меняться. Она не могла понять, в чём причина, и это злило её, но от расспросов муж уклонялся. Маша заметила, что он стал сильнее. И глаза у него начали отливать стальным блеском, как у пережившего зиму голубя. Теперь она понимала почему. Ведь, убив человека, как бы возвышаешься над ним, чувствуешь превосходство. Маша чувствовала своё превосходство, обдурив матёрого взломщика. А теперь и дома силу почувствовала.

— Сашок, — промурлыкала Маша. — Почему меня Зелёный сторонится?

— А что, он тебя тискать должен?

— Нет, — Маша вздохнула. — Он какой-то странный стал. Заговаривала с ним, а он отмалчивается. Скажет скользкую любезность по своему обыкновению, и уходит. Вы не поссорились?

— Да всё путём. Странный? Не замечал, — смутился Лабуткин, начиная подозревать, что в его присутствии Зелёный крепится и бодрится из страха, а без него ведёт себя совсем иначе по той же самой причине.

Оказавшись глубоко в курсе дела, Маша более не возмущалась. Своё несогласие стала выражать вкрадчиво. Рассудительно объясняла свою позицию, указывала на слабые места и убеждала действовать иначе. Не препятствуя, а только поддерживая и направляя в иное русло. В своё.

Зелёный с Лабуткиным не могли не признать, как ловко она обошла все препятствия, встававшие у Хейфеца на пути к могиле. И выманила, и подманила, и заманила. Мужскими руками проржавевшего до костей слесаря было бы не взять.

— Что дальше делать будете, от Зелёного слова не вытянешь?

— Ничего не делать, — пожал плечами Лабуткин. — Будем сидеть тише воды, ниже травы. Со временем кипешь уляжется.

— А зарабатывать как?

— Башли есть, на жизнь хватит. Летом свинью зарежем. Не пропадём.

— Шутишь, Лабуткин? Одеваться на что?

— Говорю же, есть червонцы. Нечего выкобениваться, как вошь на гребёнке. Будем шиковать — фининспектор заинтересуется. Оно нам надо?

— Ты не вздумай бросать! — прикрикнула Маша и тут же взмолилась: — С Зелёным только не разбегайся. Вы же не задумали завязать, а, Лабуткин?

— Да мы не разлей вода! — горячо заверил Лабуткин, который сам уже начал сомневаться; Зелёный после череды убийств и неудачных знакомств мог захотеть если не завязать, то как следует отсидеться. Деньги за это время кончатся. — Потом что-нибудь придумаем.

— Или, давайте, я сама придумаю за вас, — предложила Маша. — У меня это хорошо получается.

— У тебя голова — целый Дом Советов, — Лабуткин хмыкнул и, сделав таким образом шаг назад, успокоился.

— Я серьёзно.

Он кивнул.

Сдача позиций без боя насторожила Лабуткину, а Лабуткин не хотел конфликтовать.

— У нас больше не будет секретов? — строго спросила Маша.

— Нет.

— Что «нет»?

— Да, — спокойно подтвердил он. — Не будет.

— Ты мне расскажешь, что случилось с теми пятерыми, с «Промета»? — утверждаясь в новом качестве, потребовала она.

«Будь что будет», — Лабуткин вздохнул.

— Пошли на крыльцо покурим, — он хотел видеть всех, кто может его слышать. — Здесь не просечь, кто греет ухи в сенях или под окном.

Они долго сидели на ступеньках, а Лабуткин, зыркая по сторонам, негромко говорил.

Маша прижалась к нему и внимательно слушала, не пугаясь, не удивляясь и не перебивая.

Она чувствовала себя превосходно!

48. 1934

Был холодный, ясный апрельский день; пушка из Петропавловской крепости отметила полдень холостым по городу.

Уткнув подбородок в грудь, чтобы спастись от яростного ветра, Василий Панов бочком прошмыгнул за массивную деревянную дверь бывшего Главного штаба, но всё-таки впустил струю землистой пыли.

В вестибюле пахло куревом и задержанными. Напротив дежурной части на стене висел цветной плакат, слишком большой для тесноватого помещения левого крыла Штаба. На плакате был изображён мужчина лет пятидесяти с густыми чёрными усами, во френче без петлиц. Он мечтательно смотрел куда-то в сторону, с видом благожелательным и обнадёживающим. Портрет находился в нарисованной восьмиугольной рамке с грамотно скошенными уголками, обрамлённый красными знамёнами. «Да здравствует вождь советского народа — великий Сталин!» — гласила подпись.